«Демократия воспитается личным опытом»
Георгий Сатаров. Фото: Сергей Кузнецов / РИА Новости

Георгий Сатаров. Фото: Сергей Кузнецов / РИА Новости

Политолог Георгий Сатаров рассказал, почему сегодня невозможна революция, но в будущем Россия неизбежно расстанется с авторитаризмом

«Русская планета» и Московская школа гражданского просвещения (до 2013 года Московская школа политических исследований — МШПИ) продолжают совместный проект — цикл лекций, посвященных формированию гражданской нации и демократии в России. Первая беседа состоялась с правозащитником Вячеславом Ивановичем Бахминым. Вторую лекцию прочитал политолог, профессор РАНХиГС, председатель Фонда ИНДЕМ Георгий Александрович Сатаров. В 1994—1997 годах он работал помощником президента Бориса Ельцина. Беседу с Георгием Сатаровым вела тьютор дистантной программы Московской школы Светлана Шмелева.

Шмелева: Сегодня у нас встреча с Георгием Сатаровым. Мы поговорим с ним на тему «Демократия или авторитаризм».

Сатаров: Чтобы задуматься над этим вопросом, попробуем небанально взглянуть на то, что нам всем кажется абсолютно понятным и очевидным, — на понятие демократии. Среди множества определений демократии меня когда-то очень давно, примерно в 1991 году, поразили два очень коротких определения. Первое: «Демократия — это процедура», и второе: «Демократия — это процесс».

Но такое сложное социальное явление, как демократия, конечно, не может быть описано одним определением. Мы привыкли мыслить демократию ее типичными структурными компонентами вроде выборов, верховенства права и так далее. И все это верно, но я бы хотел сосредоточиться на двух первых определениях.

Итак, сначала «демократия — это процедура». Любая власть требует того или иного способа легитимации. Это может быть наследуемая королевская власть, которая, конечно же, от бога. Или власть силы, как в некоторых авторитарных режимах. И есть своеобразная легитимация через процедуру, о которой мы договорились, которую мы все приняли. Например, процедура честных выборов. Или конкурентная процедура при судопроизводстве, когда стороны равны. Что очень важно при таком подходе — мы говорим именно о процедуре, а не о ее результате.

С этим связаны и заблуждения, и ошибки, в том числе в российской новейшей истории — того периода девяностых годов, когда у нас демократия только формировалась. Например, мы считали, что демократия — это когда побеждают демократы. Забывали, что демократия — это когда побеждают демократические процедуры. Это такой типичный пример, который распространяется в том числе и на ситуацию 1996 года, хотя она очень сложная и здесь не все так просто.

Интересный пример: в 2003 году в Россию приезжал американский конгрессмен Том Лантос. Он долгое время возглавлял в Конгрессе один из главных комитетов — по внешней политике. И он тогда на «Эхе Москвы» сказал: «Наши выборы правильные, потому что они непредсказуемые. Ваши выборы неправильные, потому что их результат ясен заранее». Это к вопросу о том, что процедура, о которой мы договорились, которую мы приняли, бывает важнее, чем ее результат.

Том Лантос «Эхо Москвы». Фото ИТАР-ТАСС/ Василий Смирнов

Том Лантос, «Эхо Москвы». Фото: Василий Смирнов / ИТАР-ТАСС

Хотя, конечно, случаются исключения. Обычно говорят: «Вот выборы — это такая мерзкая вещь. Давайте посмотрим на Германию. Гитлер пришел к власти в результате демократических процедур». Тут очень важно понимать, что идеальных институтов в природе не существует. Точно так же, как идеальных людей, идеальных стран и так далее. И всегда можно найти какого-либо сорта исключения. Но характерно, что когда пытаются оспорить осмысленность демократических процедур, приводят пример исключения из этой осмысленности — победу Гитлера на выборах.

Когда же пытаются доказать, что авторитарный режим это хорошо, то приводят противоположный пример: «Бывают же приличные диктаторы». Обратите внимание, что это направлено в разные стороны. В одном случае нужно придумать исключение про плохое, а в другом — исключение про хорошее.

Но это a propos, некое отвлечение. Но в чем же смысл непредсказуемости результатов выборов? Я пока не буду это объяснять, мы к этому вернемся позже. Давайте пока разберемся со вторым определением: «Демократия — это процесс». Услышав в 1991 году это определение, я почти 20 лет потратил на то, чтобы понять, что же это означает.

Проблема в том, что вся наша жизнь, и вся наша коллективная жизнь, в составе неких сообществ — это некая езда в будущее. А оно непредсказуемо (предсказуемо только на коротких промежутках и в мелочах). Мы с вами получаем сигналы из прошлого, но не получаем сигналы из будущего.

Существует такая изящная математическая теория, которая называется «теорией игр». Это буквально про игры, но в более формализованном понимании, чем конкретные шахматы или что-нибудь в этом духе. И в этой теории есть основополагающая теорема, которая звучит следующим образом: если вы играете против игрока со случайной стратегией, то никакая ваша детерминированная стратегия не может выиграть. Чтобы не проиграть, игроку со случайной стратегией можно противопоставить только свою случайную стратегию. В жизни человеческой цивилизации это обстоятельство реализовывалось очень забавно в самых разных формах. И это проявлялось ровно потому, что те, кто умудрялся находить какие-то случайные стратегии в борьбе с непредсказуемым будущим, получал эволюционные преимущества.

Выборы — это ровно то же самое, на них мы выбираем направление развития, конкурируют разного рода идеи. Социальность настолько сложна, и социальность в сочетании с будущим настолько непредсказуема, что мы не можем априори доказать, что этот выбор наилучший. Единственное, что мы можем противопоставить случайному будущему, — это наш непредсказуемый, случайный выбор направления развития в результате непредсказуемых результатов выборов.

Мне можно возразить и сказать: «Вот китайцы на много лет вперед рассчитывают свою программу развития. Упорно двигаются в соответствии с этой программой, стараясь предусмотреть различные ошибки». Это верно, но в китайской культуре все то же самое, только у них хаос и случайность не институционализированы в выборах, как у нас. А они идеологизированы. И их отношение к этой непредсказуемости примерно такое. Вот, у нас, у китайцев, есть конфуцианство и даосизм. Конфуцианство — это идеология неуклонного дисциплинированного движения в заданном направлении. А даосизм говорит: «Это все очень хорошо, двигайтесь, правильно, но рано или поздно вы неизбежно упретесь в хаос. И ничего плохого в этом нет, это нормально. Потому что именно в этом хаосе вы и найдете следующее направление вашего долгого, неуклонного движения в будущее. В соответствии с новыми идеями, с новой программой». Я говорю, конечно, используя категории наши европейские, но общая логика именно такова.

Я вернусь теперь к Европе. А как же устроено это демократическое движение в будущее? Как устроена машина, которая нас туда везет? А эта машина и называется государство. Она устроена следующим образом. Любая сложная система должна решать две задачи: это самосохранение, стабильность; и это изменчивость, адаптивность. Наилучшим, не катастрофическим образом это получается тогда, когда система делит себя на две части. Одна отвечает за стабильность и устойчивость, а другая — за изменчивость и адаптивность.

В демократическом обществе есть две подсистемы. Одна называется «общество», другая — «власть». Или, если угодно, называйте это «государство». Все новое, что может пригодиться в будущем (как это бывает при любой эволюции), нарабатывается в обществе. Структура свободного поиска инноваций отдельными людьми, их любыми разнообразными ассоциациями. Эти инновации нарабатываются, а потом с ними происходит отбор, который осуществляет вторая половина — «власть».

Наступает момент выбора направления развития, который называется «выборы». И есть медиатор под названием «партии» с поиском выявленных обществом проблем, идей, как их решать. Он их оттуда вытягивает и превращает в свои программы. И дальше они обратно это возвращают, говорят: «Смотрите, мы предлагаем вам следующее», хотя партии все это заимствуют в обществе. И мы выбираем. И дальше власть, организованная совершенно по-другому, обладающая могучими ресурсами, старается превратить это отобранное и победившее на выборах в некую воплощаемую программу действий.

То есть первый шаг в будущее всегда осуществляет общество. Потом к обществу подтягивается «вторая нога» власти. И вот так они на двух ногах идут вперед. И именно это сочетание, не враждующее, а комплементарное, позволяет двигаться вперед и адаптироваться и к накапливаемым внутри проблемам, и к каким-то неожиданным вызовам будущего, и так далее. Система обретает то, что Парсонс называл институциональной адаптивностью. Хайек и Дуглас Норт называли это адаптивной устойчивостью.

Самые последние идеи проводят следующие различения между демократиями и авторитарными режимами. Социальные порядки открытого доступа — это демократии. И социальные порядки ограниченного доступа — это авторитарные режимы.

Авторы этих идей — Дуглас Норт, Джон Уоллес и Барри Вайнгаст, это можно прочитать в их недавно изданной книжке «Насилие и социальные порядки». Они говорят, что главные различия проистекают в следующих компонентах социального порядка. Первое, это контроль над насилием. В порядках открытого доступа этот контроль осуществляют институты и общество, в авторитарных режимах — правящая группировка.

Обложка книги «Насилие и социальные порядки».

Обложка книги «Насилие и социальные порядки»

Второе различение, чрезвычайно важное в силу того, о чем я говорил выше, это доступ к созданию организаций. В социальных порядках открытого доступа — создание организаций свободно. Это касается очень широкого спектра организаций: бизнес, общественные организации и правозащитные, СМИ. В авторитарных режимах или порядках ограниченного доступа это жестко контролируется властью.

Третье — это контроль над рентами. В социальных порядках открытого доступа ренты ограничиваются, контролируются, так же, как и насилие, институтами и общественными свободно создаваемыми организациями. В авторитарных режимах ренты контролируются правящей коалицией. Простейший пример — это контроль над природной рентой в Норвегии и контроль над природной рентой в России. Ну или в Арабских Эмиратах.

И четвертое — это верховенство права. Доступ к правосудию является всеобщим в социальных порядках открытого доступа.

Шмелева: Очень много вопросов про 90-е годы. Я выберу вопрос от Елены Ушковой, он прозвучал от нее первым. «Уважаемый Георгий Александрович! Известно выражение Франклина о том, что демократия это договор о правилах между хорошо вооруженными джентльменами. Как вы считаете, умеют ли наши политики договариваться? И вопрос, когда Россия была ближе к демократическому режиму — в 1996 году или сейчас?»

Сатаров: Сначала по поводу первого вопроса. Речь идет в этой тираде не о политиках. Джентльмены там не политики, а джентльмены — это все граждане. Это первое. То, что они вооружены, это специфика США, это их традиция, их история. Поэтому речь идет о договоре о процедурах. Ровно то, о чем я говорил.

Теперь по поводу девяностых годов и нулевых. Их различие сложнее. Во-первых, это различие в направленности процессов. Для меня бесспорно, что в девяностые годы мы строили социальный порядок открытого доступа. Тяжело строили и хаотично, но общий вектор шел бесспорно в эту сторону. В нулевые годы вектор поменялся. Мы сворачивали в противоположную сторону и действовали весьма энергично. Обобщенные «мы», конечно. В книжке Нортона Уоллеса и Ван Гаста приводятся примеры стран с порядками ограниченного доступа, и там в качестве одного из примеров фигурирует путинская Россия. В 2009—2010 годах они писали эту книжку. То есть это еще до 2011—2013 годов произошло. Уже тогда это было ясно, и не только Нортону Уоллесу и Ван Гасту, но и многим другим. Вот это главное различие.

Шмелева: Очень много вопросов про культурные особенности России. Винородова Настя спрашивает, возможно ли у нас вообще установление демократического строя.

Сатаров: Если говорить о глубоких культурных генах, то Россия — передовая демократическая страна с передовой демократической культурой. Видите ли в чем проблема. Есть одна очень неприятная истина, которая звучит так: историю пишут победители. И поэтому та история, которую нам преподают, как правило очень мифологизированная. Нам обычно говорят, что когда-то у нас были два крохотных города-республики — Новгород и Псков. Вра-ньё! До монгольского нашествия вся территория Руси была конфедерацией городов-государств.

Тут есть одна общая историческая закономерность, которую не избежала Россия того средневекового периода. Города-государства с демократическим (ну, конечно, с архаично-демократическим) управлением возникали везде, где велась интенсивная торговля. Будь то Древняя Греция, будь то север Италии, будь то север Европы с Ганзеей, будь то Россия, будь то Ближний Восток и дальше туда на Восток.

А там, где есть торговля, существует предприимчивый, рисковый дух. Дух у людей, которых не очень-то закабалишь. Во-вторых, это развитие ремесел. Когда монголы завоевали Русь, то они вывезли в Орду не менее трети русских ремесленников. Вот как были развиты ремесла в русских городах. И эти вечевые города-государства, контролировавшие свои окрестности, проиграли только потому, что монголы объединились с князьями и церковью.

Именно этот вечевой дух, так до конца и не загубленный, проснулся и спас Россию во время Смуты. Рюриковичи тогда торговались с поляками, под кого лечь. И только города — Новгород, Смоленск, Нижний Новгород и другие сорганизовались, начали собирать сами налоги, чтобы можно было оплатить второе ополчение. Так они наняли Пожарского и в конце концов привели страну к победе.

«Больной князь Пожарский принимает посланцев Москвы» Вильгельма Котарбинского. Источник: home-edu.ru

«Больной князь Пожарский принимает посланцев Москвы» Вильгельма Котарбинского. Источник: home-edu.ru

Эта демократическая традиция проснулась во второй половине XIX века, когда Александр II создал очень интересную и эффективную систему местного самоуправления. И либеральная традиция, чрезвычайно интересная и эффективная, формировалась тогда по всей территории России. И потрясающие либералы тогда росли. Они потом вошли в первые Думы после реформы Николая II. Так что эта традиция, как ни странно, не была окончательно загублена. В какой мере она не загублена окончательно и теперь, мы сейчас не знаем, но это выяснится экспериментально. Я думаю, не в очень отдаленном будущем.

Шмелева: Есть вопрос про насаждение демократии сверху, возможен ли этот процесс? Идеология нынешней власти как бы состоит в том (по крайней мере публично это озвучивается), что путь наш определен как движение к демократии. Действительно, мы знаем, что авторитаризм это переходная форма между тоталитарным режимом и демократическим. Но просто они оценивают возможности общества, не спешат и так далее. Тут, конечно, можно задавать вопрос: «Почему то, что было у общества, было забрано назад?» Тем не менее возможно ли установление демократии волей одного лица или небольшой группы лиц, движением сверху?

Сатаров: Я начну с теории и терминов. Тут абсолютное заблуждение по поводу теории. Понятие авторитарного режима было введено социальными мыслителями австрийской школы. И оно обозначало режим с повышенными рисками перехода к фашизму.

Теперь по поводу «сверху». Естественно, эволюционный процесс перехода от социальных порядков ограниченного доступа к социальным порядкам открытого доступа идет сверху вниз. Но он не выглядит как некий процесс, который элита внедряет в общество. Он идет гораздо сложнее, как процесс размывания границ между элитами и неэлитами. Появляются широкие переходные зоны, где социальные группы требуют те же права, что есть у элиты, а та, в свою очередь, понимает, что если эти требования не удовлетворять, то могут получиться неприятности.

Типичный пример такой эволюции — это расширение зоны избирательного права. Оно начиналось с очень узкой горстки внутри правящей коалиции. Имущественный или еще какой-нибудь ценз ограничивал эту группу, а потом это право неизбежно расширялось.

Монтескье написал идею разделения властей. Отцы-основатели США эту идею воплотили в американской конституции. Но одновременно в США существовало рабство, а женщины не обладали избирательными правами.

В России новый этап такой эволюции только начался. С нашей демократией, возможной и будущей, происходят всякие чудеса и неприятности. Но то, что получится через 10, 20, 50 или 100 лет, будет результатом такой же эволюции, которая, конечно, внутри себя будет содержать отдельные проекты.

Шмелева: По поводу эволюции, о которой вы сказали. Причиной того, что сейчас происходит, могут быть решения власти девяностых годов? Мы можем сказать, что такое-то позитивное или негативное явление было заложены тогда, а не сейчас?

Сатаров: Сейчас часто произносят: «Вот, вы говорите, что в путинском режиме есть какая-то нехорошая вещь. Но ведь это появилось еще в девяностые годы». Я отвечаю: «Да, конечно, это появилось в девяностые годы. А скажите, почему из девяностых годов вы отобрали именно эту гадость? И ее взяли на вооружение. А что, там ничего другого в девяностые годы не зарождалось? Например, отношение к СМИ? Табу на то, чтобы наказывать за критику. Отношение к оппозиции. Почему это не прошло фильтра?» Вот где различия.

Сейчас начало выходить в жизнь первое «непоротое поколение». Я, когда я ушел из временной командировки в Кремль, вернулся на свободу и начал преподавать. И я очень завидовал своим студентам, что они могли читать что угодно. Мы читать не могли. И вот нынешнее молодое поколение совершенно другое.

Я приведу один пример очень существенного различия. Психология протеста девяностых и протеста нулевых. Протест девяностых был в основном патерналистским. То есть это поиск других лидеров, которые поведут нас правильным путем. Нынешний протест молодого среднего класса — это гражданский протест, которому лидер уже не так важен. Они говорят: «Нам нужны не лидеры, а нормально работающие институты, и не мешайте нам, мы сами решим проблемы. Если не можете помочь, то не мешайте». И в этом колоссальное различие между нулевыми и девяностыми. И это плод той свободы, которая появилась благодаря Горбачеву и Ельцину, потому, что они никогда на эти свободы не посягали.

Шмелева: Вопрос с Украины. Человек спрашивает, могли бы вы прокомментировать текущие события на Украине?

Сатаров: Для меня происходящее на Украине является замечательной иллюстрацией совершенно классических теорий. Например, как и почему происходят революции. Есть вульгарное представление, что революции происходят тогда, когда людям плохо. Неправильно! Революции всегда происходят, когда люди начинают чувствовать, что позитивные ожидания не оправдываются. То, что теория называет «относительной депривацией».

Во время столкновения сторонников оппозиции с военнослужащими внутренних войск МВД Украины. Фото: Евгений Малолетка / ИТАР-ТАСС

Во время столкновения сторонников оппозиции с военнослужащими внутренних войск МВД Украины. Фото: Евгений Малолетка / ИТАР-ТАСС

А второе очень важное условие связано не с обществом, а с государством — оно слабо, глупо, как угодно назовите. Оно не в состоянии соответствовать этим ожиданиям. Конституционная реформа Николая II породила в российском обществе позитивные ожидания. Но этот режим не смог им соответствовать. Вот появилась эта депривация. Плюс война, плюс ослабление государства — все, неизбежная революция.

Промежуточные, неясные режимы, стартовавшие с момента обретения независимости в 1991 году, породили позитивные ожидания. Для огромного числа украинцев это стало стартовой точкой формирования позитивных ожиданий. И то, что произошло, первый Майдан, это была революция, связанная с обманом таких ожиданий. То, что происходит сейчас, это вторая революция на фоне обманутых ожиданий от первой революции. При слабой неэффективной власти и при нараставшей депривации. Совершенно классически все происходит.

Шмелева: Анастасия Гасай, Алтайский край, из Барнаула, спрашивает про будущее России.

Георгий Сатаров: Я хитрый, я говорил, что будущее непредсказуемо. Но пофантазировать относительно него и пообсуждать какие-то возможные сценарии мы вполне вправе. У нас в ИНДЕМе даже разработана методика сценарного прогнозирования. Можно на нашем сайте это найти. И сейчас мы начинаем новый тур прогнозных исследований. Стартуем после Олимпиады по понятным причинам. И мы с друзьями недавно обсуждали ровно этот вопрос. И я высказал следующее предположение о довольно вероятном сценарии. Сейчас революция в России невозможна. По одной простой причине — потому что нет позитивных ожиданий. Никто их не породил. Ни власть, ни оппозиция, просто их нет.

Общие обстоятельства, связанные с финансами и экономикой, сказываются на российской власти весьма негативно. Плюс другие неприятности — та же вторая революция на Украине. И, скорее всего, первое, что мы увидим, это попытка неких самоизменений нынешней власти. И эти самоизменения породят позитивные ожидания. Но далее начнут работать две вещи. С одной стороны, нужно решать наваливающиеся проблемы — казна потихоньку пустеет, экономика в таком плохом состоянии, что трудно себе представить. Плюс падают немного цены на углеводороды. Но, с другой стороны, очень трудно ожидать от этой власти серьезной последовательной самореформы. Она на это абсолютно не настроена. И через некоторое время начнется обман этих позитивных ожиданий. Вот тогда мы и увидим.

Шмелева: Наталья Михеева из Москвы задает вопрос. Спрашивает, согласны ли вы с мнением, что пока не произойдет смены поколения советских людей, демократия невозможна. Но я бы хотела уточнить вопрос. Что такое советский человек и как он рождается? Потому что я видела, например, исследования Льва Гудкова, когда оказывалось, что дело не в возрасте, а в чем-то другом. Бывает, что человек советский воспроизводится без Советского Союза. И это происходит и сегодня тоже. Есть вопрос от Галины Гамагиной из Ярославской области, которая спрашивает про пенсионеров, какова их роль в становлении демократии в России?

Сатаров: В социальной психологии есть одно важное открытие. Когда мы с вами пытаемся анализировать, оценивать, прогнозировать действия других людей, то объяснительные схемы мы основываем на их личных качествах. Мы говорим, что он так поступил, потому что он сволочь, ну или что-нибудь в этом духе.

Эта теория, или «эффект фундаментальной ошибки атрибуции» утверждает следующее: конечно, на конкретные действия и поступки людей влияют и обстоятельства, и их какие-то внутренние качества. Но решающая роль — за обстоятельствами. И огромное число интереснейших экспериментов систематически подтверждало этот тезис, который нашим обыденным представлениям абсолютно противоречит.

В частности, это противоречит и убеждению, что есть советский человек, и пока он не вымрет, ничего хорошего сделать нельзя. Я приведу контрпример. Советские власти 70 лет воспитывали в людях убеждение в том, что идти в суд отстаивать свои права — это неприлично. Это сутяжничество, прилично идти в партийную ячейку и плакаться (или в профсоюзную организацию, если ты, к несчастью, не член партии). Теперь партячейки вместе с профсоюзами вымерли. И появился более или менее независимый суд. И этот независимый суд в т.ч. стал принимать претензии граждан к государству. И граждане, вот этот «совок», в том числе упомянутые в вашем вопросе пенсионеры, повалили в суды отстаивать свои права. Это что, «совок»? Это антисовок. Изменились обстоятельства, и тут же изменилось поведение людей.

Есть одна инерционная вещь, конечно, — это убеждения. А они меняются гораздо медленнее. И те же пенсионеры, которые шли в суд и требовали, чтобы им вовремя выплачивали пенсию, при этом оставались идеологическими приверженцами советской власти, при которой они, во-первых, не пошли бы в суд, а во-вторых, суд бы не присудил им победу над той властью, на которую они приходили жаловаться. Тем не менее они продолжали быть идеологическими советскими людьми.

Давайте над этим думать. Действия людей существенным образом зависят от обстоятельств, и практики меняются гораздо быстрее. А дальше эти практики постепенно начинают менять убеждения. В т.ч. даже убеждения людей, противоречащие демократии. Личный опыт чрезвычайно важен. Только так вы воспитаете демократические убеждения.

Шмелева: Я иногда встречаю утверждения, что будто бы демократия и гражданское общество — это популизм. Напрашивается вопрос о Борисе Ельцине, когда он проводил какие-то демократические решения. Их можно воспринимать как популизм?

Георгий Сатаров: Конечно, самое непопулярное, что он провел, — это реформы начала 1992 года. Есть одна проблема: Ельцин очень боялся воспроизводства агитпропа. В какой-то момент молодые реформаторы осознали, что нужно людям объяснять происходящее. Чубайс пришел к Ельцину и сказал, что нужно делать то-то и то-то. Ельцин ответил: «Что ж вы хотите, снова отдел пропаганды ЦК в администрации учреждать?» И реформаторы не шли на то, чтобы объяснять происходящее людям и помогать им тем самым.

Борис Ельцин и Егор Гайдар, 1992 год. Фото: Дмитрий Донской / РИА Новости

Борис Ельцин и Егор Гайдар, 1992 год. Фото: Дмитрий Донской / РИА «Новости»

А оппозиция вовсю работала, навешивая на них всякую ерунду. Сейчас уже появились книжки про эти мифы, вроде «вклады отобрали». Я не буду на этом останавливаться. Но осознание того, что это будут непопулярные реформы, и у Гайдара с его командой, и у Ельцина, было. Это проявилось позже очень интересным образом, спустя десять лет. Наша команда помощников 1 февраля 2002 года приехала к Ельцину поздравлять его с днем рождения. Он очень любил эти встречи и очень гордился сохраненными теплыми отношениями: «Вот, меня не предали».

Причем Владимир Николаевич Шевченко, который продолжал организовывать его протокольную жизнь, он всегда наши встречи ставил между первым визитом, когда приезжал патриарх, и следующим, третьим визитом, когда приезжал Путин. Путин меньше, чем на 40 минут не опаздывал, и поэтому у нас всегда получалось больше времени на общение, к обоюдному удовольствию. И вот в 2002 году Слава Костиков, его пресс-секретарь, спросил: «Борис Николаевич, ну как вы оцениваете вашего преемника?». Ельцин задумался и говорит: «Я не боялся разменивать свою популярность на непопулярные реформы, а этот боится, слабый». Это и его рефлексия, и его оценка одновременно. Тоже один из мифов про Ельцина, но у него власть никогда не была целью — она всегда была средством.

Уговорить Юго-Восток Далее в рубрике Уговорить Юго-ВостокПремьер-министр Украины Арсений Яценюк встретился с донецкими политиками и чиновниками и пообещал расширить полномочия регионов

Комментарии

12 апреля 2014, 19:33
Вчера общался с немолодым уже журналистом, рассказавшим о том как он с Сатаровым общался в период работы того с пьяницой Ельциным. Весьма интересный дядька и не мене интересные были времена, Сатаров мне кажется сам любитель залить за воротничок.
14 апреля 2014, 10:39
Да эти традиции само по себе требуют на высший пост человека пьющего или сильно волевого Путина
12 апреля 2014, 21:13
Опять ползут эти демократизаторы, закладывавшие с Ельциным за воротник, со своей лживой пропагандой! Вероятно, они до сих пор в восторге от демократического расстрела парламента из танков в 1993-м! Ну как может быть демократический процесс без демократических процедур??? Это же называется власть толпы или охлократия! Разве не видно, что этот майдан ведёт к диктатуре фашистов?!! А что значат эти либеральные мифы о Гитлере и демократии? - его партия никогда не получала большинства в парламенте и он провалился на президентских выборах. А когда его партия стала терять популярность он захватил власть как обычный бандит!
А подобные кадры из 90-х и пропагандируют либеральный фашизм вместо гражданского общества! Долг каждого гражданина дать отпор фашистам - вступайте в гражданское сопротивление!
12 апреля 2014, 22:25
Да, Сатаров своим внешним видом напоминает опустившегося бомжа-алкоголика
16 сентября 2014, 12:54
А реформы нужны, как вы думаете?
Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Расширяйте круг интересов!
Мы пишем об истории, обороне, науке и многом другом. Подписывайтесь на «Русскую планету» в соцсетях
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»