По состоянию на 7 июля 10:30
Заболевших694 230
За последние сутки6 368
Выздоровело 463 880
Умерло10 494
Общество
Лента новостей
Лента новостей
Сегодня
Политика
Общество
Бизнес
Культура
Сделано Русскими
Личные связи
О проекте
Редакция
Контакты
Размещение рекламы
Использование материалов
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС 77 – 65733 выдано Роскомнадзором 20.05.2016.
Новости Общество
Русская планета
Общество

Накануне убийства Гапон хотел создать террористическую группу

Биография священника Гапона, написанная Валерием Шубинским, — возможность «услышать» эпоху, концом которой стала Русская революция

Сергей Простаков
28 марта, 2014 09:54
15 мин

Георгий Гапон. Фото: архив РИА Новости

Имя священника Гапона в русском языке стало нарицательным — так называют политических провокаторов. Но в тени неясной роли священника в событиях «Кровавого воскресения» 9 января 1905 года осталась сложная и многогранная личность. Гапон соединил в себе противоречия своей эпохи. Это был яркий проповедник и сторонник социализма в эпоху, когда русское общество бредило богоискательством и социальной революцией. Но его трагический конец оказался также в духе своего времени.
Биография Гапона, созданная историком Валерием Шубинским, исполнившим до этого ряд жизнеописаний поэтов Серебряного века, скорее, похожа на художественное произведение, в котором много прямой речи персонажей русской истории начала XX века. В результате читатель получает возможность услышать разноголосицу идей и мнений, из которых и произошла Русская революция, одним из деятелей которой и был священник Гапон.
...О своих планах Гапон говорил примерно то же, что в прошлый раз:
«Организовать массы в отделы. Все пошли бы. И теперь рабочие постановили платить самим за помещение, хотя собираться и не позволяют. Влечение большое питают к отделам. Одновременно с этим пробраться к Витте и Дурново и в подходящий момент скосить их. Это имело бы громадное значение. Сорвалось! Но я теперь дело сделаю...»
Рутенберг все эти излияния не принимал всерьез, а зря. Вот свидетельство Александра Карелина: «Однажды ко мне пришел мой приятель, рабочий Андрих Владимир Антонович, и сказал, что Гапон зовет его в боевую группу, которую начал составлять, задумав убить Рачковского, Витте и других. „Ничего из этого не выйдет. Террор вызовет ответный террор“, — сказал я. Андрих послушался меня и не вошел в боевую группу». Это относится именно к февралю-марту 1906 года. И есть еще несколько таких же свидетельств.
Зачем нужна была Гапону собственная боевая группа? Чего он хотел в конечном итоге? Любыми средствами, в том числе предотвращая с помощью Рутенберга акции эсеров, получить разрешение на открытие отделов «Собрания», а если власти не выполнят обещаний — шантажировать их терактами? Нет, для Гапона февраля-марта 1906-го это был слишком рациональный, выверенный план. Осенью и зимой он действительно искренне желал вернуться к мирной работе. Он по-прежнему к этому стремился. Но ничуть не меньше хотелось ему отомстить тем, кто, воспользовавшись этим его стремлением, заманил его в ловушку, погубил его репутацию, заставил взять грех на душу.
Грех на душу? Кажется, во время этого разговора Гапон впервые задумался о том, что в результате его игр могут погибнуть люди. Он предлагал Рутенбергу что-то сказать Рачковскому, «не называя никаких имен» (как будто Рачковского такая информация могла заинтересовать!), предлагал ему после встречи с Рачковским для собственной безопасности перейти к социал-демократам.
Самое интересное — то, что произошло дальше. Рутенберг понимает, что двойное убийство невозможно, и обращается к своему партийному начальству.
Версия Рутенберга:
«Я рассказал, зачем приехал и как вел за это время дело. Из указанных им первоклассных ресторанов я был только в одном из них и один раз, в первый день приезда в Петербург, но чувствовал себя там очень тяжело и, не видя в этом никакого смысла, больше туда не являлся и извозчиков там не ставил.
Азеф обозлился, стал грубо обвинять меня, что я не исполняю его инструкций, что своей неумелостью я проваливаю все и всех (в это время в Петербурге произошли аресты Б. О.). Он торопился куда-то по делу и, уходя, назначил мне вечером свидание, чтобы подумать, не оставить ли Рачковского и покончить с одним Гапоном.
Я ничего не ответил тогда Азефу. Все его обвинения были до того несправедливы, и он мне стал до того отвратителен, что я буквально не мог заставить себя встретиться с ним.
Я оставил ему записку, что не могу и не хочу видеть его, ни слышать, что возвращаюсь в Петербург продолжать дело, как сумею, на основании имеющихся у меня прежних распоряжений.
Я вернулся обратно.
Записка, в которой я оскорбил Ивана Николаевича, сыграла значительную роль в дальнейшем. Савинков заявил мне по поводу нее: „Ты оскорбил в его лице честь партии и всей истории партии“».
Рутенберг хочет сказать, видимо, что не очень-то усердно имитировал покушение на Дурново, и Азеф упрекнул его в том, что встреча с Рачковским сорвалась именно из-за этого. Чернов так передает слова Азефа, сказанные Рутенбергу: «Ну не можешь (или не хочешь), так нечего с тобой разговаривать, убирайся к черту и делай что хочешь». По мнению Чернова, именно эти слова были восприняты Мартыном как санкция на убийство одного Гапона.
Но Чернов передавал разговор с чужих слов. Если верить Рутенбергу, Азеф сказал-таки про убийство одного Гапона, но в сослагательном наклонении. Так же — в сослагательном наклонении — говорил он об этом раньше, в феврале.
Товарищам Азеф — по словам Чернова — так жаловался на Мартына: «Рутенберг не выдержал, снова „завял“, и достаточно было Рачковскому один раз не явиться на назначенное свидание, чтобы Рутенберг счел все дело проигранным, и опять прибежал говорить о том, что план комбинированной ликвидации невыполним». Возникает интересный вопрос: а зачем было поручать неопытному человеку сложное террористическое дело?
Собирался ли Азеф на самом деле убирать Рачковского — сложный вопрос. А вот Гапона ему жизненно необходимо было убрать, но так, чтобы можно было от этого (одиночного) убийства отпереться. Чтобы ответственность ни в коем случае не легла на Евгения Филипповича / Ивана Николаевича: ни перед полицейским начальством, ни перед товарищами из ЦК. Но вернемся к мытарствам Рутенберга.
27-го Гапон посещает председателя Петербургского окружного суда и требует возбуждения дела о его легализации. На сей раз Гапону было официально объявлено, что он амнистирован еще 21 октября. Рутенберг в свое время сказал правду. Пять месяцев Гапона водили за нос — теперь перестали. Почему?
На следующий день он посещает Насакина — по поводу возобновления общественного суда, потом посещает Петербургский отдел «Собрания»... и отправляется в Озерки.
Последние три дня жизни Гапона — какая-то концентрация его жизни в последние месяцы.
Тело Георгия Гапона в дачном поселке Озерки, 1906 год. Фото: архив РИА Новости
Тело Георгия Гапона в дачном поселке Озерки, 1906 год. Фото: архив РИА Новости
Поезд отошел в четыре часа. Около пяти часов Гапон и Рутенберг встретились на главной улице Озерков и пошли к даче.
Тем временем будущие убийцы мирно закусывали на втором этаже дачи бутербродами с колбасой.
«Всю дорогу, чтобы успокоить мою совесть, Гапон развивал разные планы, как избавить людей, которых я выдам, от виселицы».
Совесть Рутенберга... или свою?
На даче обсуждается та же тема:
«...Скажешь, что узнал из верного источника, что неладно и что надо немедленно скрыться. И все. А мы тут ни при чем. Мы скажем Рачковскому, что люди заметили слежку и разбежались.
— Как же они скроются? Рачковский на следующий день после нашего свидания приставит к каждому из них по десяти сыщиков. Ведь их всех повесят?
— Как-нибудь устроим им побег.
— Ну, убежит часть, а остальных повесят все-таки.
— Жаль!
Молчание. Через некоторое время продолжает:
— Ничего не поделаешь! Посылаешь же ты, наконец, Каляева на виселицу?
— Да! Ну, ладно».
Да, Гапон уже сам поверил, что Рутенберг — главный террорист. И Каляева, и Сазонова — всех он посылал на убийство и смерть.
Но это не главное. Главное — вот:
«Я теперь буду устраивать мастерские. Кузница у нас есть уже маленькая. Слесарная. Булочную устроим и т. д. Вот что нужно теперь. Со временем и фабрику устроим. Ты директором будешь...»
Вот ведь зачем нужны были «русскому синдикалисту» макиавеллистские игры, и дружба с полицией, и дружба с революционерами, и кровь, и деньги, и власть. Все возвращается в самое начало — к «босяцкому проекту». К маленькому общему делу.
Здесь бы все и кончить — на этом, не худшем месте убивайте, господа!
Но — увы! Следует разговор как будто из скверного детектива:
«— А если бы рабочие, хотя бы твои, узнали про твои сношения с Рачковским?
— Ничего они не знают. А если бы и узнали, я скажу, что сносился для их же пользы.
— А если бы они узнали все, что я про тебя знаю? Что ты меня назвал Рачковскому членом Боевой организации, другими словами — выдал меня, что ты взялся соблазнить меня в провокаторы, взялся узнать через меня и выдать Боевую организацию, написал покаянное письмо Дурново?
— Никто этого не знает, и узнать не может... Ни доказательств, ни свидетелей у тебя нет».
А потом вышедший в уборную Гапон случайно видит на лестнице одного из убийц, стоящего «на стреме», обнаруживает у него пистолет, кричит — «Его надо убить!» (Это у Рутенберга так. У Деренталя — целый монолог Гапона, выстроенный по лучшим законам мелодрамы: «Мартын, он все слышал, его надо убить... Ты, милый, не бойся... Ничего не бойся... Мы тебя отпустим... Ты только скажи, кто тебя подослал...»)
Его надо убить? Кого?
Сейчас Рутенберг отворит дверь и скажет: «Вот мои свидетели». Все всё слышали. Перегородки тоненькие.
Рутенберг выйдет на улицу: рук марать он все же не будет (хотя товарищ Владислав говорит иное — но одно свидетельство против четырех не считается).
Гапону еще дадут сказать: «Я сделал это ради бывшей у меня идеи» (объяснить какой — не дадут). Дадут воззвать к памяти 9 января.
Из судебно-медицинского заключения:
«Смерть была медленная и, вероятно, крайне чувствительная. Если Гапон не чувствовал страдания от удушья, о чем, между прочим, свидетельствует закрытый рот, то лишь потому, что был оглушен ударом по голове. На трупе обнаружены следы жестокой борьбы».
Да, конечно, это сто раз было. У Амбруаза Бирса. У Лео Перуна. У Борхеса.
Но все-таки — вот такой сюжет:
В тот момент, когда от удара по голове сознание Гапона отключилось, он снова оказался на Нарвской заставе 9 января 1905 года, между вторым и третьим залпом.
И он успел — когда уже прозвучал рожок — оттолкнуть Ивана Васильева и встать на его место. Пуля пошла — все равно куда, в голову или в грудь. И он умер, зная, что умирает героем, что его имя будет окружено долгой славой.
А мальчик Ванюра не останется сиротой.
Если верить Дикгофу-Деренталю, Рутенберг у трупа Гапона, обрезая веревку, на которой тот был повешен, произнес мелодраматический монолог:
«Так висел Каляев... И он хотел, чтобы другие также висели (после паузы). А это все же хорошо, что его не расстреляли... Он приготовлял другим виселицу — и сам ее заслужил. Расстрел был бы для него слишком почетен. ...Боже, он же мне когда-то другом был! Сколько всего у меня связано с этим человеком!.. Этими самыми ножницами я ему обрезал волосы 9 января. А теперь ими же...»
Хочется верить, что это — как и диалог Гапона с рабочим на лестнице — плод фантазии плохого писателя. Что на самом деле Мартына — Петра Моисеевича — Пинхуса Рутенберга просто била дрожь. Да и веревку никто не обрезал: она так и осталась завязана одним концом на горле, другим — на железной вешалке.
При Гапоне оказался кожаный бумажник и в нем 1300 рублей, десять разных записок и расписок (в том числе копия последней записки Рутенберга и на ней же набросок ответа), две визитные карточки г. X., ключи и квитанции несгораемого ящика банка «Лионского кредита» за № 414 на имя Ф. Рыбницкого. Еще — две записные книжки.
Ключи, как мы уже писали, выслали Марголину, наличные дослали потом. Записные книжки и записки пропали.
Вот и всё.
А 30 апреля 1906 года местные полицейские явились на дачу.
Шубинский В. И. Гапон — М.: Молодая гвардия, 2014
темы
15 мин