Политика
Лента новостей
Лента новостей
Сегодня
Политика
Общество
Бизнес
Культура
Сделано Русскими
О проекте
Редакция
Контакты
Размещение рекламы
Использование материалов
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС 77 – 65733 выдано Роскомнадзором 20.05.2016.
Лента главных новостей
Русская планета
Политика

«Когда говорили о люстрациях, Ельцин показывал на себя»

Рассказ сопредседателя «Союза защитников Белого дома» Константина Труевцева о последствиях путча, о том, зачем власть поспешно создала олигархат и о достоинствах Конституции

Елена Коваленко
20 августа, 2013 09:28
9 мин

Борис Ельцин 20 августа 1991 года. Фото: Валерий Христофоров / Фотохроника ТАСС

Константин Труевцев – сопредседатель координационного совета Союза защитников Белого дома «Живое кольцо», преподаватель НИУ ВШЭ. «Русская планета» расспросила его, чем он руководствовался в августе 1991 года, почему армия оказалась на стороне Ельцина и какие поправки нужны нынешнему российскому Основному закону.
– Константин Михайлович, как вы начали участвовать в политических переменах, развернувшихся в стране в конце 1980-х – начале 1990-х?
– Начал участвовать с 19 августа 1991 года.
В 1990 году я вышел из рядов КПСС, начал осуществлять политические контакты с «Демократической платформой». В этот период стал советником Владимира Лукина, который руководил комитетом по внешним политическим и экономическим связям Верховного Совета. Но насколько это можно считать участием в переменах, я сказать не могу.
– Почему в августе 1991-го вы вышли к Белому дому?
– У нас впервые состоялись президентские выборы на альтернативной основе… Кстати, большая ошибка Горбачева в том, что он не пошел на общесоюзные легитимные выборы, сделав себя очень слабой политической фигурой в период нарастания демократических настроений. Хотя и на этот счет есть сомнения: уже в 1990 году события развивались таким образом, что крах Советского Союза был неминуем. Собственно, это было видно в большой степени по неадекватным действиям самой власти, а это главный признак катастрофы. И ГКЧП было тому лучшим примером. Возглавлявший их Янаев был мне хорошо известен задолго до 1991 года. У окружающих он вызывал презрение. И любые сравнения Ельцина с ним шли первому только на пользу. Ельцин олицетворял надежду людей на перемены. Поддержка этих перемен была основным мотивом, из-за которого я пришел к Белому дому в августе 1991 года. Большинством там собравшихся двигало то же самое.
– Как возник «Живой круг»?
– 25 августа, после провала путча, во время похорон ребят, погибших на Новом Арбате, возникла инициативная группа из пяти человек. Вернее, из четверых – пятым туда позвали меня. Когда мы шли с похорон, встретили Гдляна, который посоветовал нам обратится ко Льву Пономареву, который занимался проблемами общественных организаций в Верховном Совете. И он нам помог провести учредительное собрание. Так появился «Союз защитников Белого Дома “Живое кольцо”».
– Организация сейчас действует?
– В последние годы мы не подавали документы на перерегистрацию, но как объединение активных граждан мы продолжаем встречаться и организовывать мероприятия.
– А почему не прошли перерегистрацию?
– У защитников Белого дома на это просто нет средств. Участники событий 1991 года – это в основном люди небогатые, ну или среднего достатка. А те, кто побогаче, не очень хотели все это спонсировать.
В общем, посмотрим, что будет дальше. Времена меняются. Но раньше всего изменилось отношение власти к событиям 1991 года, и самым знаковым тут был отказ Путина от ставшего традиционным при Ельцине ежегодного возложения президентского венка к могилам Кричевского, Усова и Комаря (погибшие защитники Белого дома. – РП). И это было задолго до риторики о «проклятых девяностых», всего этого пересмотра официальных оценок тех событий, о которых мы беседуем.
– С чем связан этот пересмотр?
– С происхождением этой власти, истоки которой лежат в олигархате, который появился в 1990-е годы. В этом смысле хрестоматиен пример Березовского, который сам претендовал на власть, а когда лишился этих амбиций, любил повторять в эмиграции: «Я тебя породил – я тебя и уйму». Парадокс ситуации состоял в том, что уже
после избрания Ельцина на второй срок большая часть его команды оказалась в резкой конфронтации с олигархами, которые все больше и больше себя рассматривали как часть государственной власти. Уже в 1997–1999 годы многие советники Ельцина его покинули. С тех пор институт президентства, кто бы ни стоял у власти, занят охраной интересов олигархов.
– А как это работает?
– К 2003 году олигархов окончательно нагнули, заставив спонсировать «Единую Россию». А взамен дали различные государственные должности для простоты лоббирования интересов.
– Но разве российская олигархия появилась не в результате «шоковой терапии», приватизации, залоговых аукционов, проводившихся под непосредственным руководством Ельцина?
– Это очень большое упрощение. Достоевский однажды хорошо выразился, что для истории опасна полуправда. Российский олигархат стал образовываться в последние годы перестройки. Многие олигархи стали богатыми и влиятельными людьми несколько раньше, чем произошли те события, о которых вы сказали. А уж основа раннего российского олигархата – «красные директора» – плоть от плоти происходят от советской системы. Чуть позже появились горбачевские нувориши – назначенцы из комсомольцев и органов государственной безопасности. Им выделялись закрытыми решениями руководства КПСС деньги «на раскрутку» бизнеса. Ходорковский, которого я знал еще до 1991 года, уже в 1990 году имел миллиард долларов.
Константин Труевцев. Фото: Сергей Простаков / «Русская планета»
Константин Труевцев. Фото: Сергей Простаков / «Русская планета»
А вот в период «шоковой терапии» олигархи начали участвовать уже в политической борьбе. «Красные директора» начали поддерживать позицию Руцкого и Хасбулатова – реставрацию, но, как во Франции после 1815 года, – символическую. Бывшие кооператоры поддержали реформы Ельцина и Гайдара. В непростой ситуации противостояния ветвей власти в 1992-1993 годах у Чубайса и Гайдара возникла идея расширить и укрепить экономический фундамент власти Ельцина. Поэтому решение о приватизации – это чисто политическое решение, которое венчало период появления российского олигархата.
Поэтому не надо искать его генезис только в приватизации и залоговых аукционах.
– Противостояние президента и Верховного Совета как-то предугадывалось из «солидаристских» 1990–1991 годов?
– Это очевидно было предсказуемо, но никто об этом не задумывался. Все были едины в борьбе с монополией КПСС на власть. А после 22 августа 1991 года российская власть в лице Ельцина и Верховного Совета выяснила, что теперь все полномочия сосредоточены в их руках. И что с ними делать, еще не до конца было ясно.
– То есть у Советского Союза не было шансов сохраниться между августом и декабрем 1991 года?
– Не было ни одного шанса. Во время путча и первые дни после него ряд республик объявили о своей полной независимости. С Россией хотели оставаться только республики Центральной Азии. Ельцин надеялся сохранить баланс между славянскими и неславянскими государствами, примерно такой, как это было между республиками СССР, но не оказаться в союзе только с республиками Центральной Азии. Причем он сильнее ощущал это интуитивно, чем это когда-либо было выражено им рационально. Украина чуть ли не на следующий день после подавления ГКЧП объявила о своем полном суверенитете. А через некоторое время о самороспуске заявил Верховный Совет СССР. От союзного государства остался только Горбачев с ядерным чемоданчиком.
– Кто-нибудь в России в тот момент хотел сохранения Советского Союза?
– Приведу вам два примера. Когда в 1990 году голосовали в Верховном Совете РСФСР за декларацию о суверенитете, за нее проголосовали и коммунисты. А годом ранее с трибуны первого съезда народных депутатов о необходимости выйти России из состава СССР заговорили не представители «Межрегиональной депутатской группы», а два великих русских писателя: Василий Белов и Валентин Распутин…
– Которые затем поддерживали Верховный Совет и всех последующих противников Ельцина…
– Именно! Но что я хочу еще сказать? Уже осенью 1991 года стало очевидным разделение на низовом уровне людей, которые выступили против ГКЧП, на «патриотов» и «демократов». Это было во многом мнимое разделение. В то время в СМИ любили повторять известный афоризм о том, что патриотизм – это последнее прибежище негодяя. Ближайшая российская история покажет, что прибежищем негодяя может стать все что угодно, в том числе и либерализм. Впрочем, патриотизм того времени иногда был совершенно неотличим от шовинизма и расизма. Но это было на низовом уровне.
А вот противоречия во власти были заложены на конституционном уровне, причем в тот самый момент, когда в основной закон внесли пункт о суверенитете, а вслед за ней пункт о президентской власти. И дальше конституционные противоречия только множились. Сейчас уже подзабыли основание того конституционного кризиса: и Ельцин, и Верховный Совет были избраны легитимным демократическим путем – возникло два законных центра власти. А где Ельцин вербовал свою команду в тот момент? Правильно, в Верховном совете, забирая к себе депутатов-демократов. А по мере нарастания кризиса уже Хасбулатов сделал все возможное, чтобы выдавить демократов.
А что у нас дальше следовало?
Согласно этой же Конституции президент был главой исполнительной власти, которая странным образом из-за многочисленных поправок, в де-юре парламентской республике России, оказалась не подчинена парламенту. Получилось, что законодательная и исполнительная власть могут действовать вполне порознь.
Не будем забывать, что Верховный Совет опирался на давно сложившуюся иерархию советов по всей стране.
– А хоть какой-то шанс на компромисс в той ситуации был?
– Последним компромиссом между Ельциным и Верховным Советом был Черномырдин. Его кандидатуру на пост премьер-министра поддержал уже антиельцинский, в конце 1992 года, Совет. Виктор Степанович был выходцем из «красных директоров» и вроде бы должен был поддерживать Хасбулатова с Руцким. Я хорошо помню проельцинский митинг 28 марта 1993 года, который продолжался с девяти утра до трех ночи, с уличным противостоянием со сторонниками Верховного Совета. Вот туда пришел Черномырдин и заявил о том, что он поддерживает Ельцина. Но и после этого Верховный Совет не настаивал на его снятии.
Виктор Черномырдин, 1992 год. Фото: Борис Приходько / РИА Новости
Виктор Черномырдин, 1992 год. Фото: Борис Приходько / РИА Новости
Но результаты апрельского референдума, которые показали, что большинство населения поддерживает Ельцина, давали ему уже легитимные возможности для роспуска Верховного Совета. Я подчеркиваю: не юридически легальные, а политически легитимные возможности.
– Почему силовики и в 1991 и 1993 годах оказались на стороне Ельцина?
– Я бы так не говорил. В офицерстве того времени шла очень жесткая борьба, как и во всем обществе: какая-то часть поддерживала президента, а какая-то – Верховный Совет. События осени 1993 года это отчетливо показали. А армия в целом оказалась в растерянности. Причем кого поддерживать, они не знали до самого последнего момента.
В 1995 году мне Лебедь сам рассказывал, что он зашел в Белый дом в августе 1991-го только для того, чтобы оценить возможности штурма, а не за тем, чтобы перейти на сторону Ельцина. И этот мнимый переход на сторону противников ГКЧП был санкционирован Павлом Грачевым, которому было поручено приготовиться к штурму. И только после того, когда Лебедь ему доложил, что взять Белый дом ничего не стоит, но крови граждан прольется много, Грачев отказался взять на себя ответственность, и вышел на контакт с Ельциным.
– Ну а почему тогда армейские формирования в октябре 1993 года участвовали только на стороне Ельцина?
– В нашем «Союзе “Живое кольцо”» было немало офицеров. В тот момент они поддерживали связь с офицерами, служившими в составе воинских частей, которые были введены в Москву или к этому готовились. И они постоянно интересовались: «А с кем народ?». Когда же у Моссовета стали раздавать оружие сторонникам Ельцина, и дело пошло к прямым столкновениям между гражданами, армия наконец-то решилась выступить на стороне президента, чтобы не допустить еще большего кровопролития. Так что и тут позиция армии не была столь однозначна. Об этом тоже уже стали забывать: на улицах все шло к прямым столкновениям между гражданами.
– Константин Михайлович, а Конституция, принятая как результат всех этих событий, – это скорее памятник ситуации, в которой она была создана, или полноценный основной закон, который должен был работать в России долгие годы?
– Над текстом Конституции работали долго. И было подготовлено несколько вариантов, о которых говорят, что они были бы лучше. На самом деле многие в окружении Ельцина, например, глава администрации Филатов, говорили, что они искренне считали эту Конституцию предназначенной только для переходного периода.
В Конституции не может содержаться ответов на все конкретные вопросы – тем более на те, которые возникнут в ходе последующих событий. Но решением таких ситуаций является такой инструмент как поправки к Конституции.
Когда ее принимали, никто не предполагал, что фразу про «не более, чем два срока подряд» можно было трактовать, как это было сделано в России в последние годы. Опять же, много говорят о сложности осуществления процедуры импичмента президента согласно действующей Конституции.
Но сама эта процедура имеет скорее морально-политическое содержание, который наносит сильный политический ущерб вне зависимости от своего исхода. Мне, кстати, кажется, что преждевременный уход Ельцина со своего поста в немалой степени связан с тем, что ему пытались объявить импичмент.
Фото: Юрий Абрамочкин / РИА Новости, архив
Фото: Юрий Абрамочкин / РИА Новости, архив
Или еще один эпизод. Осенью 1998 года Дума два раза отклоняет кандидатуру Черномырдина на пост премьер-министра. Отклонят третий раз – Ельцин распускает Думу. А в той ситуации он мог получить еще более оппозиционный состав парламента в результате внеочередных выборов. Но партия «Яблоко» предложило компромиссный вариант – кандидатуру Примакова, который был самому Ельцину неприятен. Но Ельцин все-таки внес ее на рассмотрение. В результате у нас был первый и последний случай, когда мы получили коалиционное правительство, где посты делили представители разных партий.
Так что и эта Конституция может быть вполне рабочей и использоваться без перекосов в ту или иную сторону.
– Тогда в каких поправках нуждается российский основной закон?
– Поправки, призванные увеличить контроль общества над государством и сокращающие возможность авторитарных перекосов в пользу президента, прежде всего. Часто говорят о необходимости парламентской республики, но забывают о том, что это ящик Пандоры. Поэтому внесение поправок – оптимальный вариант.
Какие еще?
Прежде всего усиление роли Совета Федерации, сделав его избираемым, и тем самым легитимным. Сейчас он почти не имеет легитимности, а попадание в него носит часто коррупционный характер.
После того, как Совет Федерации станет избираемым, у общества повысится контроль над властью. Плюс ему необходимо передать не только утверждение судей и генерального прокурора, но и всех силовиков.
И, конечно же, нужно подробно прописать функции администрации президента. Сейчас об этой структуре в основном законе одна строка, но при этом вся внутренняя и внешняя политика формируется в ее кабинетах. Поэтому необходимы поправки, чтобы из функций администрации президента изъяли возможность создания политических партий и манипуляции партийным спектром.
Эти поправки не такие большие, но они полностью изменят политический ландшафт в России.
– Почему в постсоветской России не были проведены люстрации, как в Восточной Европе?
– Сложный вопрос… Коммунистическая партия пронизывала все советское общество. Не надо забывать, что и оппозиция во времена перестройки возникла в рядах партии. Обновленная сначала Андроповым, а потом Горбачевым номенклатура стала двигателем перемен в стране. Ну, а когда все поменялось, то выяснилось, что люстрировать надо всех – абсолютно чистых людей, задействованных во власти, не было. Ну, вот Яковлев, член Политбюро, сыгравший одну из ключевых ролей в демократических переменах: надо ли было его люстрировать? Разве своими действиями он этого заслужил?
Однажды, в 1992 году, я присутствовал на одном мероприятии, где собралась вся политическая элита. Тогда взяли слово «Марат российской демократической революции» Илья Заславский и Галина Старовойтова и стали говорить о необходимости люстраций. Когда Ельцин это услышал, то он стал показывать на себя. Он правильно понимал, что при люстрациях он стал бы их первой жертвой.
– Те брожения и перемены, которые начались осенью-зимой 2011 года и происходят сейчас в обществе, в стране, похожи на те, что происходили в 1989–1991 годы?
– Безусловно, у так называемого креативного класса и у молодежи накопилось недовольство властью, усталость и полное неприятие сложившегося политического режима. В этом смысле схожесть есть.
Нужно отдать должное ушедшему президенту Медведеву, который под воздействием массовых протестов продавил политические реформы, связанные с выборностью региональных властей и многопартийностью. За ближайшие пять лет в России благодаря этому сильно изменится политический ландшафт, и к следующему электоральному циклу в 2016–2018 годов мы будем иметь совсем другую, по крайней мере, партийную систему. И здесь мне хочется Медведева сравнить с Андроповым, который за свои полтора года правления значительно омолодил высшее партийное руководство, которое в будущем, как мы знаем, стало инициатором перестройки через несколько лет после его смерти.
Важно также другое. Болотная площадь показала, что протест – это нормальная форма политического участия. Еще недавно власти удавалось гасить социальные выступления. Но в ухудшающейся экономической ситуации все больше людей готовы выходить на улицы. И в этом смысле все тоже очень похоже на начало 1990-х.
Все эти перемены накладываются на то, что сейчас фиксируют все социологические службы: население в целом устало от действующей власти. Это вялотекущий процесс, но через несколько лет он принесет свои плоды.
темы
9 мин