Политика
Лента новостей
Лента новостей
Сегодня
Политика
Общество
Бизнес
Культура
Сделано Русскими
О проекте
Редакция
Контакты
Размещение рекламы
Использование материалов
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС 77 – 65733 выдано Роскомнадзором 20.05.2016.
Новости
Политика
Политика

Во время «Большого террора» Троцкий был готов вернуться в СССР

Историк Георгий Чернявский попытался написать беспристрастную биографию последнего коммуниста-утописта
Елена Коваленко
7 мин
Лев Троцкий во время лекции в Копенгагене. Фото: SSPL / Getty Images / Fotobank.ru
Личность Троцкого продолжает оставаться в центре исторических дискуссий. Для одних он до сих пор остается символом сопротивления авторитаризму всех мастей, для других — безжалостным ниспровергателем порядка и традиций. Книга историка Георгия Чернявского — это скрупулезный рассказ о человеке, сумевшем кардинально поменять свою жизнь и жизнь миллионов человек и вошедшем в историю как последний утопический коммунист-практик.
«Русская планета» с разрешения издательства «Молодая гвардия» публикует фрагмент книги Георгия Чернявского «Лев Троцкий» о разоблачении сталинских репрессий в 1930-е годы.
На протяжении примерно полутора лет после убийства Кирова политический террор в СССР нарастал. Он превратился во всесоюзную кровавую вакханалию, начиная с судебного фарса по делу так называемого «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» 19—24 августа 1936 года. На скамье подсудимых находились 16 человек, в том числе бывшие ближайшие соратники Ленина, соправители Сталина по «тройке» во время болезни и непосредственно после смерти Ленина, а позже лидеры объединенной оппозиции (вместе с Троцким) Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев, как и другие участники объединенной оппозиции Г. Е. Евдокимов, С. В. Мрачковский, И. Н. Смирнов (главным образом лица, близкие к Зиновьеву).
В дни суда центральная советская печать публиковала вперемежку статьи о Троцком, написанные сталинистами и бывшими оппозиционерами. Среди них были Г. Л. Пятаков, Е. А. Преображенский, X. Г. Раковский, то есть как раз те, кто в прошлом являлись приближенными Троцкого. «Жалкую и гнусную» статью, по словам «Бюллетеня оппозиции», опубликовала Н. К. Крупская. Очередная зловещая игра состояла в том, чтобы заставить бывших «троцкистов» униженно вымаливать себе сохранение жизни, что продлило ее лишь на недолгий срок.
Обложка книги «Лев Троцкий»
Обложка книги «Лев Троцкий»
На суде все обвиняемые «чистосердечно признались» в фантастических преступлениях, сохраняя зыбкую надежду, что их оставят в живых ценой политического самоубийства. Надежда осталась тщетной. Все подсудимые были приговорены к высшей мере наказания и 24 августа расстреляны.
Обвинения по адресу Троцкого в ходе суда и после него превратились в бессмысленную и безграничную в своей кровожадности кампанию. Троцкого обвиняли в организации убийства Кирова, саботаже, подрывной деятельности, шпионаже. Советское полпредство в Норвегии разъяснило министру иностранных дел, что пребывание Троцкого на норвежской территории повлечет за собой карательные действия СССР. Норвегии, в частности, угрожали прекратить закупки сельди, и этот демарш был весомее соображений о праве политического убежища.
5 августа того же 1936 года, то есть еще до московского процесса, но во время его подготовки, банда правых экстремистов напала на дом, в котором проживал Троцкий, надеясь, как они потом сообщили прессе, найти доказательства нарушения условий его пребывания в Норвегии. Налетчики проследили, чтобы дом был пуст, но ничего интересного для себя не обнаружили.
Не имея возможности, согласно условиям приема в Норвегии, давать интервью, публиковать под своим именем политические статьи, Троцкий воспользовался налетом, чтобы подать жалобу в суд и публично высказаться по поводу московского судебного фарса. Дело рассматривалось 11 декабря при закрытых дверях. Суд неохотно, но терпеливо четыре часа выслушивал Троцкого. Он говорил о процессе шестнадцати как о наглой клевете, в частности по поводу «выдвинутого против меня лично чудовищного обвинения в организации террористических актов в союзе с гестапо». Налетчиков приговорили к незначительным штрафам, то есть фактически правые экстремисты были оправданы.
Вслед за этим последовали две ноты советского Наркоминдела Норвегии, в которых выражался протест против пребывания Троцкого на территории этой страны и заявлялось, что норвежское правительство несет за это «полную ответственность». Правительство Рабочей партии оказалось в еще более неудобном положении. Оно объявило, что Троцкий будет немедленно интернирован вплоть до того времени, когда какая-либо страна согласится дать ему въездную визу (по сути дела, повторялась французская история).
2 сентября в дом К. Кнудсена в поселке Вексхал, где проживал Троцкий, явились представители министерства юстиции и от имени министра Трюгве Ли предъявили ультиматум: полное прекращение публичной деятельности или интернирование. Троцкий отказался выполнить требование и вместе с женой был препровожден под полицейским конвоем в местечко Харум, в 50 километрах к югу от Осло, где был поселен в домике, арендованном министерством внутренних дел для этой цели.
Троцкий пытался публично объявить, что в том случае, если советские власти предъявят требование о его выдаче вкупе с доказательствами вины, а норвежский суд сочтет эти доказательства имеющими правовую основу, он обязуется подчиниться решению о депортации в СССР, чтобы предстать перед сталинским судом. Но довести свои соображения до общественности он почти не имел возможности, так как фактически находился в условиях блокады.
Троцкий поручил своему сыну взять на себя нелегкую ношу разоблачения московского фарса. Он оказывал ему помощь письмами, подсказывал источники информации, истолковывал скудную информацию и настойчиво требовал ускорения работы. Н. И. Седова вспоминала, что Лев Давидович буквально лихорадочно изучал доступные материалы, связанные с процессом. «Вооруженный красным, синим и черным карандашами, он делал выписки из отчетов суда и набрасывал свои заметки на клочках бумаги. Его кабинет был заполнен гранками и рукописями, исчерпывающе разоблачавшими сталинские преступления... Однажды он сказал мне: „Я устал от всего этого — от всего этого — понимаешь?“».
В результате в начале очередной номер «Бюллетеня оппозиции» был посвящен судебному фарсу в советской столице, а затем на свет появилась «Красная книга о Московском процессе», подготовленная Л. Седовым.
Номер «Бюллетеня оппозиции» посвященный «Московскому процессу», Источник: web.mit.edu
Номер «Бюллетеня оппозиции» посвященный «Московскому процессу», Источник: web.mit.edu
В разгар подготовки «Красной книги» Лев Седов, понимая, что его жизнь находится в опасности, счел необходимым передать находившиеся у него исторические документы в более надежные места. Наиболее ценную часть он отдал М. Зборовскому, которому полностью доверял, не подозревая, что тот является агентом НКВД. Менее важная, по его мнению, коллекция (газетные вырезки и сопроводительные бумаги, переписка «Бюллетеня оппозиции», а также некоторые письма турецкого периода) была передана в начале ноября на хранение в парижский филиал Амстердамского международного института социальной истории, за что Лев получил незначительную по тому времени сумму 15 тысяч франков. Документы принял руководитель филиала известный историк Борис Иванович Николаевский.
В ночь на 7 ноября 1936 года произошло ограбление филиала, значительная часть бумаг Троцкого была похищена. Операцией советских агентов руководил Яков Исаакович Серебрянский, возглавлявший специальную разведывательно-диверсионную группу НКВД СССР («группу Яши»), который нанял квартиру на улице Мишле неподалеку от архива, расположенного на той же улице. Несколько ящиков похищенных бумаг были переданы резиденту НКВД в Париже Г. Н. Косенко, переправившему их в Москву. То, что грабеж был совершен агентурой НКВД, полиция заподозрила сразу, так как ни деньги, ни ценности не были взяты. На допросе Лев Седов предположил, что советская агентура узнала об архиве из-за «разговорчивости Николаевского». О причастности к преступлению его ближайшего помощника он не мог даже помыслить. Имея в виду многочисленные «проколы», допущенные бездарными следователями из НКВД при подготовке процесса шестнадцати в «доказательстве» связей обвиняемых с Троцким и Седовым, Лев в переписке с отцом с полным основанием предположил, что целью похищения являлись достоверные материалы для новых процессов — местонахождение Троцкого в то или иное время, его конкретные занятия и тому подобное.
В любом случае ноябрьский грабеж был предупреждением и Льву, и его отцу, что они находятся под колпаком советских спецслужб. Лев сообщал родителям, что он буквально чувствует, как все плотнее сжимается вокруг него кольцо враждебного наблюдения.
И все же интенсивная работа и на норвежском берегу, и в Париже продолжалась. «Бюллетень оппозиции» и «Красная книга» содержали обильные материалы, разоблачавшие фальшь московского процесса, который был назван «процессом над Октябрем». Материалы предваряло переведенное с французского языка письмо Троцкого, который был лишен норвежскими властями возможности писать по-русски: «Простите, что я не могу прислать вам обещанную к будущему номеру „Бюллетеня“ статью о процессе: в желании у меня, разумеется, недостатка нет... Но вы сами скажете, я в этом уверен, все необходимое об этой гнусной амальгаме».
Обширная подборка материалов открывалась оценкой того, зачем Сталину понадобился процесс шестнадцати. Констатировалось, что советский диктатор становится на путь физического истребления «активно-недовольных», прежде всего сторонников Троцкого. Выдвигались и внешнеполитические причины. «Трупы Зиновьева и Каменева должны в глазах мировой буржуазии доказать разрыв Сталина с революцией, послужить ему свидетельством о благонадежности и национально-государственной зрелости». Помимо политических причин отмечалась и сугубо личная: «сталинская ненасытная жажда мести».
Рассказывалось, что именно в связи с процессом Л. Д. Троцкий вспомнил в одном из писем перед интернированием эпизод, услышанный от Каменева: «В 1924 году летним вечером Сталин, Дзержинский и Каменев сидели за бутылкой вина (не знаю, была ли это первая бутылка), болтая о разных пустяках, пока не коснулись вопроса о том, что каждый из них больше всего любит в жизни. Не помню, что сказали Дзержинский и Каменев, от которого я знаю эту историю, Сталин же сказал: „Самое сладкое в жизни — это наметить жертву, хорошо подготовить удар, беспощадно отомстить, а потом пойти спать“». Вспоминались и высказывания Ленина о Сталине: «Сей повар будет готовить только острые блюда» и «Сталин заключит гнилой компромисс и обманет». Делался вывод, соответствовавший формировавшейся оценке Троцким Сталина как современного Цезаря Борджиа. Эта оценка вскоре ляжет в основу книги о Сталине и статей, написанных Троцким в последние годы жизни, в том числе уже в начале Второй мировой войны.
Лев Седов. Источник: web.mit.edu
Лев Седов. Источник: web.mit.edu
Восстанавливалась картина того, как бывшие высшие партийные деятели под прямой угрозой для своей жизни и жизни родных шли на новые унизительные капитуляции, признавая свое фиктивное участие в террористических актах, подготовке покушений на Сталина и его подпевал.
Из всех фактических ляпсусов, которыми воспользовался «Бюллетень», чтобы экстраполировать грубую ложь на характер всех обвинений, особое внимание уделялось пребыванию Троцкого в Копенгагене осенью 1932 года, откуда лидер оппозиции якобы давал инструкции о терроре. Восстанавливалась истинная картина восьмидневного пребывания Троцкого в датской столице, о котором я уже рассказал и которое было расписано очевидцами буквально по часам.
Между тем обвиняемые, которые якобы получали и инструкции от Троцкого, утверждали, что сделано это было именно в Копенгагене. Этот город был избран следователями по соображениям собственного удобства: близко от Берлина, туда легко проехать. Свидания же в Стамбуле или в никому не известных французских деревушках, где проживал Троцкий, были «слишком опасным экспериментом. Недостаток „матеряла“ увеличивал риск провала».
Но и копенгагенские эпизоды были «провальными». Подсудимый Э. С. Гольцман, советский хозяйственный работник, находившийся в командировке в Германии, заявил на суде, что он встретился в Копенгагене с Л. Седовым в вестибюле гостиницы «Бристоль». В связи с этим ставилось несколько сокрушительных вопросов: как Гольцман «проник» в Данию, если он не имел виз, как мог встречаться в гостинице «Бристоль», если таковая была снесена еще в 1917 году (видимо, ленивые следователи пользовались старыми путеводителями по Копенгагену), наконец, как мог Гольцман встретиться с Седовым в датской столице, если Седов там в это время не был и находиться никак не мог?! Приводились неопровержимые свидетельства, что в течение всех дней пребывания его родителей в Копенгагене Лев находился в Берлине. Об этом свидетельствовали, в частности, телефонные счета ежедневных разговоров с родителями. Приводились и многие другие «проколы» обвинения, доказывающие его лживость с первого до последнего слова. Делался главный вывод, что Сталину нужна голова Троцкого и в этом состоит его основная цель. «Для достижения пойдет на самые крайние, еще более гнусные дела».
После появления материалов о процессе в «Бюллетене оппозиции», к которым, как были уверены норвежские власти руку приложил Троцкий, его режим еще более ужесточили. 18 ноября ему передали сообщение министерства запрещающее участвовать в зарубежных изданиях и поддерживать связь с заграничными адвокатами. 19 ноября Троцкий сообщил сыну, что его письма, касающиеся личной защиты в связи с обвинениями на московских процессах, конфискуются. Каким-то чудом это письмо проскочило.
Именно тогда, когда положение казалось уже безнадежным, когда Троцкий фактически находился под строгим арестом, ситуация неожиданно изменилась. Генеральный консул Мексиканской республики в Осло получил инструкцию своего правительства передать господину Троцкому или его адвокату, что Троцкий может, если пожелает, немедленно получить визу на въезд в Мексику. Так начинался новый, последний этап жизни и деятельности вечного революционера, теперь уже за океаном.
Чернявский Г. И. Лев Троцкий  М.: Молодая гвардия, 2012.
темы
Новости партнеров
Реклама
Реклама
7 мин