Титульная страница
Лента новостей
Лента новостей
Сегодня
Политика
Общество
Бизнес
Культура
Сделано Русскими
О проекте
Редакция
Контакты
Размещение рекламы
Использование материалов
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС 77 – 65733 выдано Роскомнадзором 20.05.2016.
Новости
Титульная страница
Титульная страница

«Мы знали меньше, чем телезрители»

Сотрудник МЧС вспоминает о теракте в Беслане

Елена Коваленко
3 мин
Фото: ИТАР-ТАСС/ Станислав Красильников
Ровно 10 лет назад произошел самый страшный террористический акт в постсоветском пространстве. Первого сентября 2004 года боевики захватили заложников в школе № 1 пригорода Владикавказа — Беслана. Больше двух дней, несмотря на сильную для сентября жару, более тысячи детей с родителями и работниками школы находились в помещении без еды и воды. Хотя большинство заложников были освобождены в ходе штурма, в результате теракта были убиты 334 человека, из них 186 детей, и свыше 800 ранены.
Начальник поисково-спасательного подразделения Ставропольского поисково-спасательного отряда МЧС России филиала Северо-Кавказского регионального поисково-спасательного отряда Алексей Никитин рассказал «Русской планете» о трех страшных днях.
– В Беслан мы приехали первого сентября, уже часов в 16–17 вечера мы были там, — говорит Алексей, отказавшись от чая, воды и кофе, несмотря на то, что встретились с ним мы в кафетерии. — Нам поступил вызов, скорей всего, из регионального северо-кавказского центра МЧС, который на тот момент был в Ростове. Не знаю, что они сказали, операцию принимает оперативный дежурный. Нам передали, что захватили школу в Северной Осетии, есть заложники. Часть информации узнали уже на месте, многое рассказывали нам по телефонам родственники: интернета в таком объеме не было, сотовых телефонов тоже. Они смотрели телевизор и потом нам рассказывали. Натуральное сарафанное радио получалось. Мы знали меньше, чем телезрители. Мы с местными жителями не контактировали. Ездили мы с собаками — нашими поисковыми лабрадорами, они работали 4 сентября при разборе завалов, искали погибших.
– Помните первое впечатление?
– Местом сосредоточения сил была другая, рядом стоявшая школа. И мы приехали сразу туда. Собирались спасатели из разных регионов: одновременно с нами заехала машина московского центроспаса, из Кабардино-Балкарии, конечно, из Осетии. Мы решили попробовать поближе подойти к школе, чтобы хотя бы примерно понимать, где возможны места подъезда. Когда вышли в город, увидели, что вокруг — хаос и паника. Никто ничего не понимал до конца, что происходит: люди бегали, силовики и милиция бегали.
– Когда вы поняли, что случилось страшное?
– Это поняли сразу. Когда захватывают школу и столько детей в заложниках — что может быть страшнее? И с каждым часом становилось все страшнее и страшнее, потому что информация о количестве людей увеличивалась. Сначала никто толком не знал, сколько людей в школе, а потом уточняли, и цифры росли в геометрической прогрессии. Первое сентября, дети, жертвы первые были, и ощущение кошмара не оставляло. Наша цель в Беслане была по возможности спасение людей, но я не имею в виду разработку операции захвата школы, а именно спасение при проведении поисково-спасательных работ. Допустим, если бы произошел взрыв в школе или обрушение, из техногенного завала спасать людей. В первый день мы подошли к школе метров на 150, дальше нас не пустили. Школы как таковой мы и не видели.
– Когда ваша работа началась?
– Третьего сентября вместе со штурмом школы. Вроде бы все выдвинулись по своим направлениям, как это и предполагалось, это была активная фаза штурма, никто на месте не стоял, и от этого никто ничего особо не понимал: все бегали, выносили детей, помогали бойцам подразделений выносить раненых из здания.
– Как вы относитесь к такому мнению, что если бы штурма не было, то и жертв бы было значительно меньше?
– Никак не отношусь, я об этом никогда не думал. Случилось то, что случилось, зачем об этом гадать? Все равно ничего не изменишь.
– Вы помните момент штурма, когда хаос начался?
– Нас не предупреждали, конечно. Началась стрельба, какие-то взрывы. Увидели, что женщины и дети бегут из школы. И кинулись все, не только спасатели, но и местное население. Мы выносили людей и передавали не только военным, не только врачам, но даже в какие-то частные машины грузили раненых, лишь бы подальше увезти. Очень много народа помогало, может быть, поэтому стольких удалось спасти.
– Вы помните, скольких вы вывели, вынесли?
– Не помню, тогда никто не считал. Не до разговоров было. Во время штурма мы в здание школы заходили, выносили со второго этажа раненых и убитых бойцов спецназа.
– А террористов?
– Мы их не выносили. Наши правоохранительные органы сами сортировали: кто террорист, а кто — нет. Как по человеку можно понять, что он террорист? Например, во время штурма вокруг школы бегает куча населения с оружием. Как понять, мирные это жители или террористы? То же самое, когда мы выносили бойца спецназа, нас человек в гражданской форме провел через весь второй этаж школы, сказал, куда можно наступать, а куда — не стоит, вывел нас к другой двери и ушел. Кто это был? Я не знаю. Работали мы до позднего вечера. Когда стемнело, мы уже активно не работали. А следующий день, 4 сентября, эвакуировали тела погибших. Живых уже не было. Искали в завалах тела: мужчины, женщины, дети. Тела по всей школе лежали. Возможно, боевиков. Я вам сейчас уже точно не скажу, где кто лежал. Во-первых, десять лет прошло. А во-вторых, может, и не надо такое помнить. Если любой теракт вспомнить, любой захват заложников, проскочит, что везде якобы были шприцы, как и про Беслан говорят. Но террористов нельзя всех под одну гребенку назвать обкуренными наркоманами. Кто-то же это планирует, кому-то это выгодно. Но у терроризма нет национальности, это да.
– Многие побывавшие 10 лет назад в Беслане рассказывают, что чуть ли не главной визуальной картинкой стали цветы, которые там были повсюду: они росли в каждом саду, на каждой улице, яркие, осенние...
– Не знаю. Наверное, и в самой школе цветов было много, раз дети пришли на торжественную линейку. Но я не обращал внимания. Я не могу сказать о том, что у меня в памяти осталось, это слишком глубоко, и я не хочу этого делать, не хочу вытаскивать из души, формулировать. Запах был сильный, конечно. Жарко было, за 30 градусов, и тела убитых были, которые с 1 сентября лежали на солнце. Трупы складывали на улице, подъезжали рефрижераторы и увозили их частями.
– Работа вас сталкивает постоянно с человеческим горем. Насколько сложно вам было это пережить?
– Я так понимаю, что наши ребята до конца это и не пережили. Об этом забывается, не говорится, а сейчас мы с вами разговариваем, и мне не очень просто это вспоминать, проговаривать. Это очень большой стресс, на всю жизнь. Не дай Бог такое увидеть. Мы-то ладно, а в Беслане людское горе настолько сильное, люди потеряли близких, и с годами горе меньше не становится, особенно в этом году, когда десятая годовщина, это очень тяжело эмоционально, морально. Дата ужаса была для нас не первое сентября, а третье. Мы считаем для себя днем скорби. Все эти даты и дни тяжелые.
Было много тяжелых случаев в работе, особенно когда касается детей. Что считать тяжелым случаем: смерть одного человека или двадцати? Я не знаю, как их разделять, как классифицировать. Такая работа. Мы много где работали: и на обрушении ледника в Кармадоне, лесные пожары в Тебердинском заповеднике, когда госпиталь взрывали в Моздоке, наводнение в Волгоградской области. Ездили на Булгарию, обрушение дома в Астрахани. В этом году наши спасатели работали на Олимпиаде. На самом деле 2001–2004 годы были очень тяжелыми: и теракты, и природные ЧС. Дай бог, чтобы полегче стало.
темы
Новости партнеров
Реклама
Реклама
3 мин