Патриаршество и свобода церкви
Фото: Sfi.ru

Фото: Sfi.ru

Интервью с ректором Свято-Филаретовского православно-христианского института Георгием Кочетковым

5 февраля исполняется 430 лет со дня первого установления патриаршества на Руси. Сейчас этот один из способов управления церковью кажется незыблемым и чуть ли не изначальным, но в своей тысячелетней истории Русская церковь имела патриаршество и патриархов немногим более двух веков.

Олег Глаголев: Отец Георгий, менялось ли и каким образом понимание патриаршества как способа церковного управления и понимание служения патриарха за эти 430 лет?

Священник Георгий Кочетков: Безусловно, патриаршество не было в церкви явлением изначальным, и его содержание в истории менялось. То патриаршество, которое зародилось где-то в V-VI веке, было следствием развития принципов устроения церкви, характерных для константиновского[1] периода. Всё это предполагало покровительство императора и включение церкви в административную структуру империи. Патриаршество просто не могло не возникнуть тогда, когда церковь все больше и больше перенимала черты у монархического государства, в котором прежде всего ценилось единоначалие. Даже на пришествие Христа стали смотреть как на явление такого единоначалия в вере и в духовной жизни людей, которое объединяет все народы, разные провинции и страны. Патриарх воспринимался именно в контексте «симфонических» отношений церкви и государства и был в каком-то смысле атрибутом православной Восточной Римской Византийской империи. В Западной Римской империи подобное место занял папа. Государство смотрело на церковь как на свою часть – всё в империи организующее и скрепляющее начало. А церковь стала смотреть на императора как на епископа от внешних. Произошло такое взаимное признание церкви и государства. Оно соответствовало поместно-приходскому[2], точнее, поместно-диоцезальному[3] устроению церкви – особой экклезиологии, отличающееся от тех экклезиологий, которые могли существовать до Константина Великого. Я имею в виду и экклезиологию евхаристическую[4], и общинно-братскую[5]. Патриарх, конечно, был важной фигурой в этой вертикали светской и духовной власти, именно он представлял церковь перед императором.

Поскольку Русь приняла христианство в период константиновский, то все черты византийского патриаршества напрямую относятся и к нашим русским патриархам до Петра Великого. Под обаянием протестантизма император Петр I упраздняет патриаршество для уменьшения влияния церкви. Начинается синодальный период, и патриаршество возобновляется лишь в 1917 году, почти одновременно с большевистским переворотом.

Олег Глаголев: В чём коренное отличие патриаршества досинодального периода от более позднего – советского и постсоветского патриаршества?

Священник Георгий Кочетков: То, каким патриаршество мыслилось с 1589 по 1700 год, я вкратце уже сказал. А после синодального периода патриаршество было восстановлено уже практически во время большевистского переворота. В 1917 году закончилась константиновская эпоха жизни церкви, и всё радикально изменилось. Стремление к патриаршеству до революции, в синодальный период, можно было как-то оправдать, объяснить желанием освободиться от чрезмерного влияния государства и вернуться к прежним нормам церковной жизни, которые как-то закреплялись канонами церкви. Однако когда произошёл большевистский переворот и на Московском соборе 1917-1918 года был быстро поставлен вопрос об избрании патриарха, предполагалось, что он будет той фигурой, которая сможет противостоять всякому беззаконию, богоборческим и богоненавистническим настроениям, отрицающим всё церковное. Если до октябрьского переворота можно было оправдать идею восстановления патриаршества, то после – уже вряд ли. К тому же большинство членов собора и не проголосовали за это восстановление. Как теперь хорошо известно, в день голосования по вопросу о необходимости избрания патриарха было всего 220 человек – менее половины участников собора. В итоге «за» избрание высказалось только четверть от общего числа соборян.

Конечно, фигура патриарха при богоборческой власти оказалась очень уязвимой. Через одного человека значительно легче было манипулировать церковью, а нейтрализовав его, вообще оказывалось возможным парализовать все церковное управление. Патриарх Тихон (Беллавин) пытался с этим бороться. Он хотел увеличить автономию отдельных епархий и дать им большую самостоятельность. Он, конечно, хотел чувствовать себя как настоящий патриарх допетровского времени, но попал под «красное колесо» и, хоть и не сразу, но вынужден был идти на большие компромиссы с антицерковной властью. Всё-таки он, как мог, достойно пронёс своё служение в такие времена, которых церковь от века ещё не видывала, и его по заслугам канонизировали и почитают сейчас в нашей церкви.

Всерьёз постсинодальное патриаршество началось после патриарха Тихона и после межпатриаршего периода, длившегося с 1925 по 1943 год, когда в определённый момент власти – именно сталинской власти, коммунистической, богоборческой – стало выгодно сделать ставку на таком устройстве церкви. При советском патриаршестве церковь становилась наименее самостоятельной, наименее способной на какое-либо свободное существование, свободное действие и высказывание. Этот тип патриаршества, существовавший до конца советской власти в нашей стране, пришёлся уже на постконстантиновский период. Пора было бы как-то менять представление о норме церковного устройства, но на это никто не решился. Патриарх стал фигурой самодовлеющей в церкви и в этом смысле всё более венчающей жесткую вертикаль церковной власти, не очень-то полезную для церкви. Именно такая вертикаль власти и привела церковь к клерикальной экклезиологии[6], к клерикалистскому устройству и церковного управления, и всей внутренней жизни церкви, что, конечно, вряд ли кого-то радует.

Так что патриаршество сейчас вещь весьма оспариваемая и, может быть, уже анахроническая. Вообще в советское время, даже и после 1943 года, надо было бы христианам думать о децентрализации церкви, и это было бы полезно. К сожалению, ни государство, ни церковь не видели такой возможности и не желали её. Но после падения советской власти церковь могла бы сама выработать своё устройство, не оборачиваясь назад в константиновский или советский периоды своей истории. К сожалению, это не сделано, и поэтому церковь снова попала в огромную зависимость от государства, и сама же развила такую клерикалистскую модель своего внутреннего устройства. Это, мне кажется, должно очень настораживать всех нас, церковных людей: и клириков, и мирян – всех людей, болеющих за Церковь Христову, в нашей стране и вообще в Православии.

Олег Глаголев: Почему вопрос о церковном управлении не ставится сейчас? Только ли из-за власти, которую не хотят отдавать те, кто сейчас управляет церковью, или здесь есть какая-то оторванность от традиции, одномерное понимание того, как церковь вообще может быть устроена? На Соборе 1917-1918 годов рассматривали не только варианты патриаршества и непатриаршества, но предлагали разные модели и типы устройства Русской церкви. Спорили о том, какое должно быть патриаршество, а какое не должно и так далее. Сейчас такое впечатление, что наконец-то определили окончательную модель царства небесного на земле. Почему так случилось?

Священник Георгий Кочетков: Дело в том, что у иерархов, епископата, нет ни внутренней потребности что-то менять, ни внешней возможности. Они не видят иного способа управления, кроме существующего. Это логический конец и константиновской эпохи, и постконстантиновской – время, когда старое ещё не ушло до конца, а новое ещё не определилось и не пробило себе дорогу. Епископы, на которых лежит ответственность за церковное управление, обычно очень пессимистически смотрят на церковь как таковую, на роль в ней мирян, священства, монашества и так далее. Им не хватает веры в эту самую сегодняшнюю церковь, они и не доверяют никому кроме себя. Это мешает им увидеть церковь как некое соборное единство, которое руководится Духом Святым, а не теми или иными не всегда добросовестными пастырями. Когда слушаешь искренние высказывания на этот счёт епископов или священников, то видишь, что здесь господствует какое-то уныние, какая-то беспросветная печаль. Ведь клерикализм – это не просто способ управления, это такая вера, что только иерархия может что-то изменить к лучшему и не следует давать свободу кому бы то ни было ещё, ибо это опасно. Хотя сказано апостолом: «где Дух Господень, там свобода» (2 Кор 3:17), это почему-то не относят к церковному устройству и отношениям между верующими. А раз нет свободы, то нет и уважения к личности человека, то есть нет веры в человека. Но христианство есть вера в Бога и в человека, так что тут умаляются какие-то самые важные основы церковной жизни, церковного бытия, о чём можно только сожалеть.

Олег Глаголев: Один из главных аргументов, который приводили и в отношении избрания патриарха Тихона и приводят до сих пор, – что патриарх – гарант единства церкви. Это видимое единство, которое связывается с фигурой патриарха, и то, которое выражено в Символе веры словами: «верую во Единую… Церковь», – одно и то же? Или есть зазор, между двумя этими пониманиями единства?

Священник Георгий Кочетков: Естественно есть, и этот зазор – вопиющий. Христианское единство определяется «единством духа в союзе мира» (Еф 4:3), единством веры, единством жизни, единством любви в духе свободы и истины. Когда церковное управление выставляется, как гарант единства, то из этого ничего не получается. Это не получилось у патриарха Тихона, это не получается ни у кого. И сейчас неслучайно возникают такие конфликтные ситуации, когда церковь фактически раскалывается, распадается и на общем православном мировом уровне, и на уровне нашей церкви – самой большой православной церкви. Весь XX век стоит под знаком распадения этого единства в связи с идеологическими процессами, националистическими движениями, межцерковными претензиями – то есть прежде всего по политическим причинам. Так от Русской церкви отошла Финская православная церковь, Польская православная церковь, Чехословацкая, Американская и Канадская… Японская православная церковь, с трудом, автономно, с большими потерями сохраняется. Украина, пока еще держится, но, уже, как видим, – под большим вопросом, потому что политическая конъюнктура сейчас крайне неблагоприятна для церковного единства Русской церкви. Растут националистические настроения во всех церквах, разве что кроме Русской в РФ. Всё это не способствует единству, и никакая фигура патриарха даже внешний вид этого единства не может сохранить, не то что гарантировать.

Олег Глаголев: Этот украинский и западноевропейский кризис, связанный с попыткой вытеснения Русского православия Константинопольским патриархатом в Европе, как-то сейчас категорически повлияет на понимание роли иерархии в церкви, на понимание роли Вселенского патриарха и того, какая из православных церквей «выше по чести» и достойна возглавлять всё православие и представлять его в мире?

Священник Георгий Кочетков: Влияние нынешнего кризиса на осмысление церковного устройства, безусловно, есть и будет – но скорее от обратного. Как не надо: на Украине, в Стамбуле, в Москве и прочее. Все понимают, что не решить всех вопросов на всеправославных совещаниях и соборах, не решить всех вопросов только силами иерархии, тем более не решить политическими или националистическими силами. Разрешать церковные вопросы надо изнутри церкви: через просвещение народа, через объединение его союзом мира и любви – через общинную жизнь и братскую жизнь в церкви, через раскрытие и возрождение именно этих начал, на которых стоит церковь с первого дня христианства. Вот это – выход из положения. А очередные манипуляции с иерархией ничего не дадут. Они могут временно что-то немножко прикрыть, да и в этом и есть большие сомнения.

Иерархия вступила в период своего кризиса, точно так же, как и всё, сформировавшееся в константиновский период истории церкви: канонический строй, понимание литургических таинств и догматики. Этого никто отменить не сможет, историю повернуть назад нельзя. Надо выстраивать другие формы существования церкви, надо менять приоритеты, заново вспоминать и осмыслять, кто и что первично в Церкви, а что вторично, надо выстраивать другие отношения внутри церквей и между церквами. Даже вопрос, что первично: община или храм – надо решать заново. Есть все основания думать, что в будущем в церкви снова на первом месте должна быть община верных. И тогда надо определить, кто такие верные и что такое эта община. А потом уже – какую роль играет при этом богослужение и храм. Скорее всего, храму будет здесь отведена вторичная роль. Храм при общине, при братстве, при церкви, а не церковь – при храме, община – при храме, братство – при храме. Это всё вопросы принципиальной важности, которые требуют возрождения веры в Церковь, которые требуют серьёзного возрождения церковной соборности и личностности. Это и есть сейчас основная проблема в церковной жизни, которая напрямую связана с проблемой существования патриаршества как такового в Русской церкви, но точно так же и во всех других православных церквах.

Олег Глаголев: Вы считаете, лучше сейчас будет, если церковь перейдет на какую-то систему отдельных епархий? Но всякая модель с епархиями – с патриархом или без – всё равно привязана к территории некой страны или области…

Священник Георгий Кочетков: Поэтому я и не говорил ничего ни о епархии, ни о территории – это всё атрибуты константиновского периода: всё то, что слишком прочно связывает церковь не с обществом, а с государством и ставит ее в излишнюю зависимость. А значит, это нужно как-то менять. Епархия это административное образование, совершенно нецерковное, уж не говоря про образования межъепархиальные: митрополии, патриархаты и так далее.

Олег Глаголев: То есть это анахронизм?

Священник Георгий Кочетков: Безусловно. Церковь должна снова стать совокупностью и единством собранных в любви церковных общин и братств, которые жестко не связаны с территорией, с той или иной формой государственного управления и общественного устройства. Такое единство в любви самостоятельных общин и возможно, и нужно, но оно, конечно, требует большой работы – во-первых, просвещения всего народа – и требует, чтобы каждый христианин чётко понимал, членом какой общины он является, за кого он отвечает, что он в церкви делает, к чему стремится и от чего отказывается. Это то, чего сейчас, к сожалению, нет, но что обязательно должно быть. Ясно, что в один миг такое не устраивается, и за один год тоже. Должны быть и будут всегда какие-то промежуточные формы, когда будет существовать одновременно и то, что наработано веками в прежние периоды церковной истории, и то, что народится вновь.

Олег Глаголев: То есть иерархия должна как-то готовить церковь к этому переходу в новую реальность?

Священник Георгий Кочетков: Да. И иерархия, и все ответственные люди в церкви должны готовить её к этому возрождению, к этому новому устроению, к новой жизни в новых условиях.

Ссылки:

[1] Константиновский период – период церковной истории середины IV – начала ХХ века связывают с именем первого императора-христианина Константина Великого (ок. 272-337 годы), после которого христианство стало государственной религией Римской империи. При численном росте церкви, большей централизации и унификации ее устройства, константиновский период характеризовался размыванием представлений о членстве в ней, а также нехарактерным для христианства смещением акцентов в сторону обряда и культа.

[2] Поместно-приходская (диоцезальная) – модель церковного устройства, в которой церковное собрание «закреплено» за некоей территорией (местом). Поместная церковь состоит из региональных епархий (диоцезов), епархии делится на большие районы-благочиния, в каждом благочинии есть приходы в рамках района города или целого села.

[3] От диоцез (от греч. διοίκησις – управление) – городская и административная единица в Римской империи.

[4] Евхаристическая экклезиология (конец II-III века), предполагает, что границы церковного собрания равны собранию лаиков (от греч. λαός – народ Божий) – тех, кто регулярно и ответственно участвует в главной молитве церкви – Евхаристии. Концепция евхаристической экклезиологии была предложена в XX в. выдающимся русским богословом протопресвитером Николаем Афанасьевым, трудившимся в эмиграции.

[5] Общинно-братская экклезиология (I-II века) своим прообразом имеет евангельское собрание апостолов – духовной семьи братьев и сестёр, усыновленных во Христе Богу Отцу, которые «были вместе и всё у них было общее» (Деян 2:44).

[6] Клерикальная (клерикалистская) – такая модель церковного устройства, при которой в центре стоит авторитет и власть клира и церковной иерархии, а не всего церковного народа, в котором каждый, согласно Священному писанию, имеет достоинство царя, священника и пророка (ср. 1 Пет 2:9).

Если у Вас возник вопрос по материалу, то Вы можете задать его специальной рубрике Задать вопрос Александр Мень. Я приходил дать вам свободу Далее в рубрике Александр Мень. Я приходил дать вам свободуИсполнилось 84 года со дня рождения человека, который мог бы сделать РФ и православие иным

Комментарии

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Загрузка...
История, политика и наука с её дронами-убийцами
Читайте ежедневные материалы на гуманитарные темы. Подпишитесь на «Русскую планету» в соцсетях
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»