Воздух победы
Американские девушки отдают честь советской регулировщице. Фото: waralbum.ru

Американские девушки отдают честь советской регулировщице. Фото: waralbum.ru

Последние часы войны и первые часы мира

Оглушающая тишина

В этот день с утра я стоял на Потсдамерплатц в ожидании попутной машины на Дрезден. В кармане лежало направление в 8-ю гвардейскую армию, она уже ушла из Берлина, сменяя войска 1-го Украинского фронта, которые пошли гнать немцев из Чехословакии.
Посредине площади дирижировали оживленным движением автомобилей одновременно две девушки-регулировщицы. Немало офицеров и солдат в потертых шинелях и замасленных телогрейках ждали свих попуток...

...Великая Отечественная война застала меня в армии (призван в декабре 1940 года с первого курса института, воевать начал в окопах Заполярья). Добровольцем ушел на фронт в июле 1941-го младший брат, хотя у него была бронь. Вслед за ним и мама, ей минул 41 год. В действующей армии воевала по-разному вся наша небольшая семья.

В 1944-м я оказался на 1-м Белорусском. В авиации, комсоргом 56-го гвардейского истребительного полка. Комсоргом я стал, обучаясь в Майкопской авиашколе, куда был послан из окопов Заполярья. В связи с наступлением немецких войск школу расформировали, военной специальности я не получил, так и остался «профессиональным» комсоргом, что было мне совсем не по душе. Летчики воевали и погибали, а я читал им сводки Информбюро да принимал комсомольские взносы. Стать журналистом меня надоумил один славный майор, с которым мы сидели в резерве 16-й воздушной армии. «Ты все чего-то пишешь. Пойди в газету, может, газетчиком станешь», — посоветовал он. И я, числясь в резерве, стал сверхштатным сотрудником армейской газеты «Доблесть». Там и набирался опыта, пока не назначили комсоргом. Стыдился появляться среди боевых летчиков, разве только тогда, когда доставал для них спирт. В конце концов, я «забастовал» — переводите меня в пехоту. Было много уговоров и угроз, но в апреле 1945-го в Кюстрине на Одере я пребывал в должности внештатного литсотрудника дивизионной газеты 39-й артдивизии РГК (кстати, демобилизовался я в 1949-м политработником, не будучи членом КПСС. «Уникальный случай!» — воскликнул кадровик).

Кюстринский плацдарм начинялся боевой техникой. Пушки, самоходки, танки, «катюши» стояли буквально вплотную, о маскировке заботились мало, наше превосходство в воздухе было подавляющим.

15 апреля я брал на плацдарме материал для газеты. У командира разворачивающейся батареи спросил, какого они соединения.

— 3-й Ленинградский арткорпус РГК.

Почти три года тому назад мама, зная, что я на Кавказе, с одним из ленинградцев, эвакуировавшимся в Тбилиси, передала для меня письмо с открытым наименованием соединения, в штабе которого служила.

Не веря собственным ушам, я завопил:

— А штаб? Где штаб стоит?!

Он назвал селение километрах в десяти-пятнадцати от Одера, и я со всех ног пустился в редакцию. Задерганный редактор (он-то знал, что готовится наступление) разрешил отлучиться. Схватив чей-то велосипед, я нажал на педали.

На реке Одер, с которой началось последнее и решающее наступление на Берлин, я встретился со своей мамой, мы не виделись пять с половиной лет... Говорили и никак не могли наговориться. (Мама нас с братом не раз уже хоронила!) Наконец мама уложила меня на своей постели, а сама ушла печатать — штаб напряженно работал... Проснулся я от гула наших самолетов: началось наступление на Берлин 16 апреля 1945 года. Я заторопился, да и маме было некогда.

Те, кому выпало счастье остаться живым после Зееловских высот и уличных боев в столице Германии, вдохнули воздух Победы уже 2 мая, когда капитулировал Берлин. В городе стало тихо. Это была оглушающая, невероятная тишина...

А 8 мая, к вечеру, поднялась жуткая стрельба. И я стал палить в небо из трофейного «Вальтера» (унесенного 2 мая из штаба нацистской обороны Берлина) — немецкие войска на Западе капитулировали перед союзниками. А затем и Жуков принял капитуляцию противника...


«Первые американцы!»

Американские и советские солдаты на улице Берлина

Американские и советские солдаты на улице Берлина, 1945 год. Фото: waralbum.ru

...Среди ожидавших попутки на Потсдамерплату суетился молоденький лейтенант, одетый, что называется, с иголочки. В руках у него был велосипед с громадным (пустым!) чемоданом на багажнике. В который раз он рассказывал, что он только что из Союза, что направление у него на 1-й Украинский, а он вот здесь...

Посреди площади остановился подкативший с западной стороны «виллис» — маленькая юркая автомашина. Их стало много у нас во вторую половину войны, как и «доджей» и «студебеккеров».

Но у этого «виллиса» большая белая звезда на капоте, и сидят в нем трое в необычной военной форме, она мне знакома не понаслышке, в Иране в 1943-м я видел, кто ее носит. Американцы. Там нам категорически запрещали с ними общаться. А тут, видя, что регулировщицы в замешательстве, я поспешил подойти. Чтобы помочь, если надо.

Это я теперь понимаю, как рисковал, чем могло обернуться мое «легкомыслие». А тогда?.. Никакого страха, о запрете и не вспомнил...

— Первые американцы! Самые первые! — регулировщица раскраснелась от смущения. —  Чего-то спрашивают...

На передних сиденьях автомобиля — два капитана, улыбаются, молчат. Объясниться пытается сидящий сзади сержант. На какой-то дикой смеси английского, немецкого и польского. Понять его не так уж трудно: «Рейхстаг... Бранденбургские ворота... Рейхсканцелярия...»

Все ясно — американцы совершают, так сказать, «неофициальный визит», хотят познакомиться с Берлином (в первое после Победы время некоторые и наши предприимчивые офицеры таким же нелегальным способом катались в Париж, за что, правда, сурово наказывали).

Не представляясь, не знакомясь (позабыв, что я военный журналист), вызываюсь им помочь и показать город. Не успеваю залезть в машину, как рядом оказывается лейтенант с велосипедом.

— Я тоже хочу, — кричит он, без церемоний, отбросив велосипед, запихивает свой громадный чемодан, а следом лезет и сам к нам с сержантом, чуть ли не на колени. Американцы хохочут.

— Ваня, — сует руку всем по очереди лейтенант. — Ваня.

Трогаемся. Оба капитана под хмельком, но один из них уверенно ведет машину. Я в роли гида. Появляется бутылка коньяка. Все прикладываются к ней, сержант и я более умеренно, Ваня — с энтузиазмом. Вскрывается блок сигарет, все закуривают, пачка летит «за борт»...

Не прошло и десяти минут, как Ваня, отдав сидящему рядом с водителем капитану свою пилоточку, напялил его каску с маскировочной сеткой, и вот они уже обнимаются и во все горло вопят что бы вы думали? «Волга, Волга, мать родная...».

Войск и военной техники на улицах уже не стало, но народу нашего толпилось немало. Нас провожали и изумленными взглядами, и аплодисментами, и даже криками «Ура!». Регулировщицы с округлившимися глазами отдавали честь, а те, кто останавливал, выслушав мои объяснения, препятствий нам не чинил.

Американцы то ли сокрушенно, то ли удовлетворенно крутили головами, не обнаруживая буквально ни одного здания, так или иначе не поврежденного бомбами и снарядами. Они пожелали остановить свой «виллис» только тогда, когда мы по Унтер-ден-Линден переехали Шпрее, у памятника Вильгельму I, колоссального, аляповатого сооружения, на удивление целехонького. Впоследствии его снесут, а львов с четырех углов памятника отправят в зоосад.

Едва мы вышли из машины, как были окружены большой группой наших офицеров, фотографировавшихся у памятника. Нашлись владевшие английским, завязалось живое общение.

Американцы в полевой форме, и массивные, «медвежьего» калибра, пистолеты висели у них на груди без кобуры, в петле на лямке. И вот кто-то любознательный потянулся к незнакомому оружию и, не встретив сопротивления, стал вертеть его и так и сяк. Едва я успел подумать, да нет, не подумать, ощутить недоброе, как раздался выстрел, и капитан, тот, что был в пилотке Вани, упал, не погасив широкой улыбки... Слава Богу, ничего страшного не произошло  — пуля ушла вниз, потом вверх, никого не задев, а отколовшийся кусочек гранитного покрытия рикошетом, пробив штанину, застрял под кожей, под коленом капитана, не вызвав даже кровотечения.

— Ну, лейтенант, — сказал подполковник медицинской службы, — ты его привез, вези теперь в госпиталь извлечь осколок.

Испуг прошел, и американец, бодро улыбаясь и не хромая, уселся в машину, мы следом, и под веселые и сочувственные возгласы тронулись.

...Теперь, в свои 87 лет, вспоминая события того неповторимого солнечного дня, я не сомневаюсь — это единственный день в моей сознательной жизни, когда я чувствовал себя абсолютно свободным человеком. Освобождение, свобода  — родственные слова. Чем масштабнее победа, тем ощутимее, глубже чувство свободы. Великая, абсолютная Победа несет абсолютную Свободу. Пусть ненадолго, это другой разговор. Потом, позже придут тяжкие мысли о цене Победы. А тогда? Тогда было ни с чем не сравнимое чувство спокойной человеческой Свободы, и я поступал как бы по наитию, без всяких размышлений и в свое удовольствие  — помогал союзникам. И никаких сомнений-опасений... Я знал, где находился армейский госпиталь, но добрались до него мы нескоро.

«Долго рукопожимались...»

Мирные жители возвращаются в освобожденный Берлин

Мирные жители возвращаются в освобожденный Берлин. Фото: waralbum.ru (http://waralbum.ru)

...По заваленным руинами домов бывшим улицам двигалось в одном направлении множество плохо одетых людей, наш «виллис» с трудом лавировал среди них и, в конце концов, остановился. Почти не реагируя на нас, шли хмурые, озабоченные люди, кто-то катил тачку или велосипед с жалким скарбом, большинство — с рюкзаками, тюками, свертками. Но буквально у всех значки, а то и флажки национальных цветов, непостижимо, из чего они изготовлялись. Освобожденная Европа устремилась домой. Величественное, но невеселое шествие.

 — Гляди! — схватил меня за руку Ваня.

По изломанному развалинами недалекому горизонту устремлялись друг за другом наши солдаты, а навстречу им осторожно вышагивали другие, прижимая к груди бутылки. —Пошли, лейтенант! — Ваня соскочил на мостовую. — Американцы нас угощали...

Как я его ни останавливал — надо в госпиталь! — Ваня был непреклонен, он ушел, и оба капитана с ним.

Оставшись с сержантом, удалось понять, что родители его из Польши, а в это несанкционированное путешествие его втянул непосредственный начальник, тот капитан, что за рулем.

Тем временем с бутылками в обнимку вернулись наши «добытчики». И начался неожиданный, небывалый, необыкновенно прекрасный пир. В разрушенном, поверженном Берлине — логове фашизма, я был свидетелем и участником подлинного, стихийного братания народов. Вокруг машины клубились люди многих национальностей. Бутылки, пачки сигарет переходили из рук в руки, слышалась разноязыкая речь, все говорили разом, улыбались, хлопали дружелюбно друг дружку по плечам, кто-то хохотал, кто-то плакал... Ваня в американской каске набекрень и его раненый друг, полуобнявшись, выделывали неописуемые антраша под чью-то губную гармошку, американского сержанта окружили поляки, и они вместе напевали вполголоса «Еще Польска не сгинела», слышались и иные национальные гимны и напевы.

Вот когда меня охватила особенная гордость за свою армию-освободительницу, за свой народ и в то же время чувство единства со всеми, кто вокруг нас!

Неожиданно возникшее и такое символическое празднество неожиданно и закончилось. На грустной, драматической даже ноте. Капитан-водитель угощал сигаретами всех желающих. И тут... я и сейчас, вспоминая, вижу среди многих протянутых рук эту ничем не примечательную худую женскую руку. Именно от нее капитан отдернул свою с сигаретами. И резко, неприязненно спросил: «Дойч?» («Немка?»). Женщина молча потупилась. «Вег!» («Прочь!»)  — крикнул американец. Немка заплакала и отошла. А капитан достал из внутреннего кармана пачку фотографий. Я впервые увидел концлагерь Бухенвальд. Фотографии пошли по рукам. Веселье кончилось...

...У госпиталя в открытом трофейном «хорьхе» сидел генерал. Встретившись со мною взглядом, поманил пальцем. Пришлось доложить, так, мол, и так. «Ну, давай, — благодушно разрешил он. — Только без этого...» Имелся в виду назюзюкавшийся Ваня.
Но не тут-то было. Раненый и шагу не желал ступить без новообретенного приятеля. Они с Ваней сцепились так, что не удавалось и силой их разнять. Оглянулся на генерала, он хохочет и разрешительно машет рукой (и на него действовала свобода Победы!).

И мы ввалились в госпиталь. Что там началось! Забегал медперсонал, появилось начальство. Знали, что американцы на Эльбе (в Карлсхорсте тоже), но не ожидали увидеть воочию. Нас проводили в столовую, раненого заботливо увели, вскоре он вновь появился, сияя неизменной улыбкой. «Пустяк, — шепнули мне на ухо медики. — Ногу мы забинтовали для прилику, осколок пусть ему свои извлекают».

Принесли обед. Американцы не брались за ложки. Не дождавшись, капитан-водитель кивнул сержанту, появилась бутылка.

Когда мы покинули гостеприимный госпиталь, уже стемнело. Долго рукопожимались, хлопали друг друга по спине. Но так и не спросили, как кого зовут. В этот неповторимый день мы были друзьями... по оружию и Победе! Ваня вернул каску, напялил пилотку. Наконец «виллис» тронулся. «Стой, стой!» — внезапно отчаянно закричал Ваня и, подбежав к машине, стал снова запихивать в нее свой пустой чемоданище. «Виллис» рывком набрал ход... Простодушный, трогательный Ваня! Конечно, далеко он не
уехал, у него ведь было направление на 1-й Украинский.

После Победы я еще четыре года прослужил в советской зоне оккупированной Германии, два последних — в Берлине, в уникальной газете «Советское слово», органе Советской военной администрации Германии. Большой коллектив состоял из военных журналистов, которым вне редакции рекомендовалось быть в гражданской одежде. В мае 1949 года вернулся в родной город. И демобилизовался.

Игорь Коссаковский, драматург, публицист


Справка «РП»

Игорь Коссаковский — известный петербургский журналист и драматург. Его пьесы шли в театрах России и Латвии. Литературные способности Игоря Павловича отмечали Юрий Герман и Константин Паустовский. В конце 1980-х Коссаковский впервые опубликовал в ленинградской газете «Смена» открытое обличительное письмо Сталину Федора Раскольникова — революционера, видного советского военного и государственного деятеля, а затем написал книгу «Федор Раскольников о времени и себе». Игорь Коссаковский скончался 28 мая 2010 года в возрасте 90 лет.

Обращение И.В. Сталина к народу 9 мая 1945 года Далее в рубрике Обращение И.В. Сталина к народу 9 мая 1945 годаВеликая Отечественная война завершилась нашей полной победой!

Комментарии

19 мая 2015, 14:12
Вечная тема и вечная память. Сергей Миронов в 70-ю годовщину победы заметил- Уже давно события Великой Отечественной и Второй мировой войн подвергаются не только тщательному анализу. Их пересматривают, передергивают, вымарывают отдельные страницы и пишут новые - порой провокационные и лживые. Но в этом году мы отмечаем День Победы в условиях беспрецедентной антисоветской и антироссийской истерии, желания некоторых политических сил вычеркнуть подвиг советского народа и Красной Армии, спасших мир от фашизма. И ненависть к России, страх перед ее независимостью и силой - не единственное, что демонстрируют наши враги. События последнего года показывают, что многие не помнят уроков войны и даже готовы славить то самое зло, с которым боролись наши отцы и деды.
Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Анализ событий России и мира
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях. Только экспертный взгляд на события
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»