«Мне и в 91 год снится девушка в белом платье»
Боцман Юрий Чернобыльский. Фото: Наталья Яковлева/ «Русская планета»

Боцман Юрий Чернобыльский. Фото: Наталья Яковлева/ «Русская планета»

Воспоминания ветерана Юрия Чернобыльского

Я умудрился родиться дважды: по московскому времени 7 марта, по нашему омскому — 8-го. Жили мы в городе Днепропетровске. Мама врачом работала, отец был заместителем руководителя текстильного производства.

В детстве у нас морской клуб был: плавать учли, грести, паруса ставить, на воде держаться без движения. Это в войну мне здорово помогло.

Школу закончил — радовался. Почему-то у нас тогда было не как сейчас: мы ночь гуляли, а к обеду — на линейку за аттестатами. Гуляли, думали, как жить. Ну, винца маленько выпили. Наши все больше обсуждали, куда поступать: в медицинский или инженерный. А я про учебу не думал, все размышлял, не пойти ли мне на регату Херсон – Днепропетровск.

И тут вдруг под утро — бомбежка. Мы думали, учения какие, а из всех репродукторов: «Фашистская Германия вероломно, без объявления войны, напала на Советский Союз».

Мы домой побежали, аттестаты так и не получили. Мать сразу забрали, в тот же день — она же врач. А меня с отцом вместе с его текстильной конторой эвакуировали в Новосибирск. Вагоны обложили тюками, чтоб не пробило, внутри полати поставили. Без мамы собирались, в спешке, даже свидетельство о рождении забыли.

За нами шел торгсиновский вагон. Торгсин — это тогда такая организация была, обслуживала иностранцев и наших «шишек», там и золотишко было, и драгоценности, и меха, и антиквариат, и питание, наверное (Торговый синдикат занимался продажей дефицитных товаров за валюту, а также обменом их на золото и драгоценные вещи. — Примеч. РП.). Мы-то с отцом хлеба взяли авоську да воды на станциях просили. И под Синельниковом нас разбомбили! Наш вагон краем задело, и не пострадал никто, вагон с церковной утварью шел — колокола, кресты — остался целехонек. А Торгсин — всмятку. Сопровождающий его начальник, правда, жив остался, выскочил, когда бомбить начали. Веришь — никогда не видел, чтоб человек на глазах седел.

От Победы до новой войны

В Новосибирске меня определили в 10-й класс: аттестата-то не было. И тут пришел к нам на классный час капитан-лейтенант Кордов из Тихоокеанского военно-морского училища. Красивый, высокий, форма с иголочки, кортик золотой… Ну, меня и уговаривать не пришлось.

Вернулся из школы, отец в командировке, я ему записочку написал, рюкзак собрал и поехал на Дальний Восток учиться в Тихоокеанское ВМУ.

Учиться оказалось скучно: ходи по струнке, наряды выполняй. Я стал прогуливать, в самоволки бегать, чтобы на фронт списали скорее. Да и 18 лет мне исполнилось.

Отец меня простил, письма и посылки присылал. Скручивал мне папироски из тонких фирменных листков своего блокнотика. И вот один раз вижу: моя, то есть папина, папироска в зубах соседа! Ну, и набил товарищу физиономию. Тут-то меня и списали, наконец, в бригаду торпедных катеров.

Полтора года все же отучился, так что боцман был грамотный. А боцман на корабле — это же все: и командир, и пулеметчик, и радист, и моторист. Я и морзянкой владел. Боцман всегда наверху — смотрит, не дай бог в винт какая щепка попадет. А капитан внизу, за рулем.

Ну, и мишень из боцмана хорошая. На воде — это же не на суше. Попала торпеда — поминай как звали, санинструкторов нет, госпиталь на берегу, а берега не видно. Хорошо, если соседний катер рядом окажется, подберет, да и то не всех живыми доставит.

Как-то раз соседний катер рвануло, а меня ударной волной смыло. Пока очухались, пока увидели, что боцмана нет, пока нашли, пока развернулись… А я так и лежал на воде лицом вверх, контуженный. Мне уж потом врачи объясняли, что у меня уже на уровне интуиции: глубокий вдох, короткий выдох, хоть и без сознания. Я потом у всех моряков спрашивал — не бывает так. А я смог. Не знаю, сейчас получится или нет, давно не тренировался.

В 1943 году меня отправили на Камчатку получать торпедные катера по ленд-лизу. Я там впервые увидел, что из крабовых оболочек муку делают. А мяса мы ели — накрабились на всю жизнь, до сих пор смотреть на них не могу.

Великая Отечественная война заканчивалась, и мы на Камчатке ждали войны с Японией. Дежурили на море и на суше. Постоянно ожидали нападения японцев, были в полной боевой готовности. К нам даже нарком Анастас Микоян с женой приезжал, работу рыбоводческих хозяйств проверял и нас заодно. Я же с катером его и сопровождал, хоть всю дорогу плевал через левое плечо. Баба на корабле — не к добру.

Девушка в белом

Я запомнил этот день на всю жизнь — 14 апреля 1945 года. Стоим в бухте, а на пирсе девушка в белом платье. Волосы распущенные, глаза темные, смотрит вдаль, ждет чего-то — Ассоль, да и только. И цветы у нее в руках белые, пестик такой высокий, а вокруг белый лепесток развевается. Потом узнал, что это белокрыльник, на болотах растет.

Суббота была, я к капитану: отпустите в самоволочку, дело важное. И на берег! Маша ее звали, только школу закончила. Я цветочки у нее купил и ей же браво подарил. Дождалась «принца»: китель нараспашку, пилотка набок, штаны клеш… Красота! Ростом только малость не вышел. Так закрутились мои самоволочки.

Стихи вдруг стал писать. Одно, хотите, прочитаю: «Я помню чудное мгновенье…» Не мое? Ну и ладно, но смысл все равно такой.

Такое чудо — юная, тоненькая, глаза светятся. Мы купаться бегали. Там бухта есть Жупановская — селедку хоть руками лови. Подвесишь рыбу над огнем, и за пару часов полную жестяную банку жира набираешь.

К концу войны на Курилы стали стекаться власовцы. Одни ехали нам в помощь в войне с японцами, другие самостийно, надеясь сдаться в плен американцам. Упаси бог от такой помощи! Неуправляемые были. Даже матросский патруль их боялся — матросам ведь оружие не положено. Власовцы их избивали по-черному. Убили корову и хозяина, который отбить ее пытался.

Начался май, и пришла новость — Победа! Все вокруг стреляли, и я от счастья в воздух целую ракетницу разрядил: белые, красные огни. Помню их, как сейчас.

В августе нам сухой паек раздали на две недели. Стало ясно, что выступаем. Знал ведь, а Маше не шепнул: молодой был, жениться не собирался. И сколько мы шли от берега, все мне казалось, что там белое платье мечется.

Это лучший апрель в моей жизни был, хотя и жена у меня хорошая была. Я поздно женился, уже за тридцать. Врач, Лилечка. Никогда ничем не упрекала, хотя парень-то я шустрый и комплименты говорить разным дамам умел.

А Маше я стихотворение написал. Не про чудное мгновение, не смейтесь.

Живу теперь совсем один,

Не расстаюсь в душе с тобой,

Хоть сам себе я господин,

Но и не мыслю о другой...

И думаю, сколько Маше горя-то доставил, хоть бы на память что подарил... А может, и подарил, кто знает? Рос, может, там такой же шустрый черненький мальчишка, на меня похожий. Мне уже 91 год, а нет-нет и приснится девушка в белом платье. Лица только и не помню уже.

А японцев мы разгромили быстро. После шестидневных боев 23 августа 1945-го остров Шумшу был полностью занят советскими войсками. К сентябрю курильская операция была завершена полностью.

Боцман — это навсегда

Два ордена у меня: Отечественной войны и Трудового Красного знамени. После 1947 года много ездил по Сибири. В Новокузнецке, в Новосибирске учился в строительном институте, в Усть-Каменогорске, Джезказгане. А уж Омск я весь отстроил, был начальником управления Главпромстроя: Лузинский свинокомплекс, Физкультурный институт, здание цирка, музыкальный театр, торговый центр, областную больницу на левом берегу, библиотеку имени Пушкина. Спорил со всеми, доказывал, как лучше, халтуры не допускал. Так что улицу в мою честь не назовут: вредный сильно. Торопил к сроку, полиэтиленовые трубы вместо железных заставил поставить — прочитал о них в «Науке и технике», преподавал, даже команду футбольную из своих строителей собрал.

Фото: Наталья Яковлева/ «Русская планета»

У меня ненормальная память: мне бы спать, а я вспоминаю и вспоминаю. Живу один. Брат жены два года как умер. Это потому что он по две пачки сигарет в день курил, а я по одной.

У меня любимый герой знаете какой? Дон Кихот. Помогаю, кому могу, вот девочки из студии «Красная гвоздика» пригласили на мастер-класс по фотографии. Я раньше с фотоаппаратом не расставался. У меня был «Киев» с цейссовской оптикой. Так я его пацану знакомому подарил: пусть учится.

А я и без фотоаппарата все лица помню: и друзей погибших, и товарищей, с которыми работал, и девчонок, которые для меня поют на концертах ветеранов. Стихи пишу, уже девять книг выпустил. Хотел после войны в литературный институт поступать даже, но решил, что сначала надо отстроить страну.

В совете ветеранов выступаю, по школам езжу, кто попросит из соседей — выручаю. Я же боцман, а это навсегда. И прибить, и прикрутить могу.

Сердце у меня крепкое. Только иногда вдруг екнет — вижу беленькое платьишко на берегу: то вверх, то вниз. И цветочки эти рассыпанные, белокрыльник, чтоб его…

«Как мы это вынесли? Рассказываю и сам себе не верю» Далее в рубрике «Как мы это вынесли? Рассказываю и сам себе не верю»Воспоминания ветерана Александра Рубцова

Комментарии

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Анализ событий России и мира
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях и читайте статьи экспертов
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»