Насилие как отсутствие власти
Ханна Арендт. Фото: AP

Ханна Арендт. Фото: AP

Великий философ XX века Ханна Арендт доказывает, что к насилию прибегают только тогда, когда власть потеряна

В «Новом издательстве» вышел перевод трактата великого политического философа Ханны Арендт «О насилии», в котором она подвергает сомнению популярные в XX веке политические теории о совпадении понятий власти и насилия. Непосредственным поводом для написания книги стали студенческие волнения, прокатившиеся по странам Запада в конце 1960-х годов.

Арендт спорит прежде всего с левыми философами второй половины XX века, которые, на ее взгляд, извратили учение Карла Маркса, рекомендовавшего прибегать к насилию только в самых экстремальных ситуациях. Но этот спор становится лишь поводом для утверждения, что в «век войн и революций» власть и борьба за нее окончательно подменились грубым и прямым насилием всех над всеми.

«Русская планета» с разрешения «Нового издательства» публикует фрагмент книги Ханны Арендт «О насилии».

Чем более сомнительным и ненадежным инструментом становится насилие в международных отношениях, тем больше престижа и привлекательности оно приобретает во внутренних делах, особенно в вопросе революции. Интенсивная марксистская риторика новых левых совпадает с постоянным ростом совершенно немарксистской веры, провозглашенной Мао Цзэдуном, — веры в то, что «власть растет из дула винтовки».

Разумеется, Маркс сознавал роль насилия в истории, но для него эта роль была второстепенна; не насилие, а противоречия внутри старого общества приводили это общество к гибели. Вспышки насилия предшествовали возникновению нового общества, но не были его причиной, и эти вспышки Маркс сравнивал с родовыми муками, которые предшествуют событию рождения, но конечно же его причиной не служат. В том же духе он рассматривал и государство — оно является инструментом насилия на службе правящего класса, но реальная власть правящего класса заключается не в насилии и не на насилии держится. Она определяется той ролью, которую этот правящий класс играет в обществе, или, точнее, его ролью в процессе производства.

Обложка книги Ханны Арендт «О насилии».

Обложка книги Ханны Арендт «О насилии»

Часто (иногда с сожалением) отмечалось, что под влиянием учения Маркса левое революционное движение отказалось от использования насильственных средств. «Диктатура пролетариата», в текстах Маркса откровенно репрессивная, должна была наступить лишь после революции и, подобно римской диктатуре, была рассчитана на строго ограниченный срок. Политические убийства, за исключением нескольких актов индивидуального террора, осуществленных небольшими группами анархистов, были прерогативой правых, тогда как организованные вооруженные восстания оставались специальностью военных. Левые пребывали в убеждении, «что всякие заговоры не только бесполезны, но и вредны. Они очень хорошо знают, что революции нельзя делать предумышленно и по произволу и что революции всегда и везде являлись необходимым следствием обстоятельств, которые совершенно не зависели от воли и руководства отдельных партий и целых классов».

Правда, в области теории было несколько исключений. Жорж Сорель, который в начале века попытался соединить марксизм с бергсоновской философией жизни (результат, хотя и на гораздо более низком уровне интеллектуальной изощренности, странно напоминает нынешний сартровский сплав экзистенциализма и марксизма), размышлял о классовой борьбе в военных категориях; однако в итоге он не предложил ничего более насильственного, чем знаменитый миф о всеобщей забастовке — сегодня об этой форме действия мы подумали бы как о принадлежащей к арсеналу ненасильственной политики. Но 50 лет назад даже это скромное предложение принесло ему репутацию фашиста, несмотря на его энтузиастическое одобрение Ленина и русской революции.

Сартр, который в предисловии к «Проклятьем заклейменным» Фанона заходит в прославлении насилия гораздо дальше, чем Сорель в своих знаменитых «Размышлениях о насилии», и дальше, чем сам Фанон, тезис которого Сартр хочет довести до логического вывода, по-прежнему говорит о «фашистских высказываниях Сореля». Отсюда видно, до какой степени Сартр не осознает свое фундаментальное расхождение с Марксом по вопросу насилия, особенно когда он утверждает, что «неукротимое насилие ... это человек, заново творящий себя», что посредством «безумной ярости» «проклятьем заклейменные» могут «стать людьми». Это мнение тем более примечательно, что сама идея человека, творящего себя, строго принадлежит традиции гегельянского и марксистского мышления; это самый фундамент всего левого гуманизма.

Но, согласно Гегелю, человек «производит» себя посредством мышления, тогда как для Маркса, который перевернул «идеализм» Гегеля вверх ногами, эту функцию выполняет труд — человеческая форма метаболизма с природой. И хотя можно было бы утверждать, что все представления о человеке, творящем себя, объединяет бунт против самой фактичности человеческого удела (нет ничего более очевидного, чем то, что человек, как член вида или индивид, не обязан своим существованием самому себе) и что поэтому то, что объединяет Сартра, Маркса и Гегеля, существенней, чем [различие] тех конкретных занятий, посредством которых этот не-факт [творение человеком самого себя], предположительно, должен произойти, все же нельзя отрицать, что такие сущностно мирные занятия, как мышление и труд, от любых дел насилия отделяет настоящая пропасть. «Застрелить европейца — значит поймать сразу двух зайцев... в итоге остаются мертвый человек и свободный человек», говорит Сартр в предисловии. Такой фразы Маркс никогда бы не написал.

Франц Фанон. Фото: hilobrow.com

Франц Фанон. Фото: hilobrow.com

Я процитировала Сартра, чтобы показать, что этот новый поворот к насилию в мышлении революционеров может остаться незамеченным даже для одного из их самых показательных и внятных представителей, и это тем более примечательно, что речь очевидным образом не идет об операциях с абстрактным понятием, находящемся в ведении истории идей. (Перевернув «идеалистическую» идею (concept) мышления, можно прийти к материалистической идее (concept) труда; но невозможно прийти к понятию насилия).

Несомненно, у этого поворота есть своя собственная логика, но она проистекает из опыта, а любому из предыдущих поколений этот опыт был совершенно неведом.

…Студенческий бунт — это глобальный феномен, но его проявления, конечно, сильно различаются от страны к стране, а часто и от университета к университету. Это особенно верно относительно практики насилия. Насилие остается по большей части вопросом чисто теоретическим и риторическим там, где столкновение поколений не сопровождается столкновением ощутимых групп интересов. Как известно, именно такое столкновение групп интересов имело место в Германии, где штатные преподаватели были заинтересованы в избытке студентов на лекциях и семинарах. В Америке студенческое движение проводило, по сути, ненасильственные демонстрации: захваты административных зданий, сидячие забастовки и так далее — и делалось всерьез радикальным лишь в ответ на вмешательство и жестокость полиции.

Серьезное насилие вышло на сцену лишь с приходом в кампусы движения Black Power. Студенты-негры, большинство которых было принято не по академическим заслугам, представляли и организовывали себя как группу интересов, а именно как представителей черной общины. Интересы их заключались в снижении академических стандартов. Они были более осмотрительны, чем белые бунтовщики, но с самого начала (даже до инцидентов в Корнельском университете и Сити-колледже в Нью-Йорке) было ясно, что для них насилие — это вопрос не теоретический и не риторический. Более того, если студенческий бунт в западных странах нигде не может рассчитывать на народную поддержку за пределами университетов и, как правило, сталкивается с открытой враждебностью, едва лишь прибегнет к насильственным средствам, то за словесным или настоящим насилием черных студентов стоит крупное меньшинство негритянской общины.

Действительно, черное насилие можно понять по аналогии с профсоюзным насилием, имевшим место в Америке на одно поколение раньше; и хотя, насколько мне известно, только Стоутон Линд провел эксплицитную аналогию между профсоюзными бунтами и студенческим бунтом, кажется, что университетские власти — с их странной склонностью уступать скорее негритянским требованиям, даже откровенно глупым и возмутительным, чем бескорыстным и обычно высокоморальным требованиям белых бунтовщиков, — также мыслят в этих категориях и чувствуют себя комфортнее, сталкиваясь с интересами в сопровождении насилия, чем когда речь идет о ненасильственной «демократии участия».

Уступчивость университетских властей перед требованиями черных часто объясняют «чувством вины» белого сообщества; я считаю более вероятным объяснением то, что и преподавательский состав, и советы попечителей, и администрация полусознательно согласны с очевидной истиной из официального «Отчета о насилии в Америке»: «Сила и насилие могут с большей вероятностью оказаться  успешными техниками социального контроля и внушения, когда за ними стоит широкая народная поддержка».

Афроамериканские студенты во время акции протеста в Корнельском университете. Фото: Steve Starr / AP

Афроамериканские студенты во время акции протеста в Корнельском университете. Фото: Steve Starr / AP

У нового — неоспоримого — культа насилия в студенческом движении есть примечательная особенность. Если риторика новых активистов очевидно вдохновлена Фаноном, то их теоретические аргументы не содержат обычно ничего, кроме мешанины из всевозможных марксистских объедков. И это не может не поражать всякого, кто хоть когда-нибудь читал Маркса или Энгельса. Кто способен назвать марксистской идеологию, которая возлагает свои надежды на «бесклассовых бездельников», верит, что «в люмпен-пролетариате бунт найдет свой городской авангард», и надеется, что «путь народу озарят гангстеры»?

Сартр с его всегдашней словесной удачливостью нашел формулу для этой новой веры. «Насилие, — считает он теперь, опираясь на книгу Фанона, — подобно копью Ахилла, может лечить раны, им же нанесенные». Будь это правдой, месть стала бы панацеей от большинства наших недугов. Этот миф более абстрактен и дальше отстоит от реальности, чем миф Сореля о всеобщей забастовке. Он достоин худших риторических эксцессов самого Фанона — таких как «голод с достоинством лучше хлеба в рабстве». Чтобы опровергнуть это утверждение, не требуется ни истории, ни теории: его ложь очевидна самому поверхностному наблюдателю процессов, идущих в человеческом организме. Но если бы он сказал, что хлеб с достоинством лучше пирожного в рабстве, то пропал бы риторический пуант.

Когда читаешь безответственные высокопарные заявления такого рода (а процитированные мною достаточно показательны за вычетом того, что Фанону лучше, нежели большинству подобных авторов, удается сохранить контакт с реальностью) и рассматриваешь их в свете того, что мы знаем об истории бунтов и революций, то хочется не придавать им значения и объяснять их преходящим умонастроением или невежеством и благородными чувствами людей, которые столкнулись с беспрецедентными событиями и новшествами, не имея средств для их осмысления, и потому воскрешают те мысли и чувства, от которых Маркс надеялся избавить революцию раз и навсегда.

Кто когда-нибудь сомневался в том, что жертвы насилия мечтают о насилии, что угнетенные мечтают о дне, когда они сами окажутся на месте угнетателей, что бедняки мечтают о богатствах богачей, что гонимые мечтают о том, чтобы сменить «роль дичи на роль охотника», и что последние мечтают о царстве, где «последние будут первыми, а первые последними»? Суть дела, как понял Маркс, в том, что эти мечты никогда не сбываются. Редкость рабских бунтов и восстаний обездоленных и попранных общеизвестна; в немногих случаях, когда они все-таки происходили, это была именно та «безумная ярость», которая превращала эти мечтания во всеобщий кошмар. И ни разу, насколько мне известно, сила этих «вулканических» взрывов, не была, как думает Сартр, «равна оказываемому на них давлению».

Отождествлять движения национального освобождения с подобными взрывами — значит предрекать их крах, не говоря уже о том факте, что их маловероятная победа привела бы к изменению не мира или системы, но только к смене лиц. Наконец, полагать, будто существует такая вещь, как «единство третьего мира», которому можно адресовать новый призыв эпохи деколонизации: «Жители всех неразвитых стран, объединяйтесь! » (Сартр), — значит воспроизводить худшие иллюзии Маркса в колоссально увеличенном масштабе и с намного меньшими основаниями. Третий мир — это не реальность, а идеология.

Арендт Х. О насилии — М.: Новое издательство, 2014

Евангелие от жены Далее в рубрике Евангелие от женыВ VIII веке христиане верили, что Иисус был женат; ученые определили датировку неизвестного апокрифа, другие эксперты продолжают считать документ подделкой

Комментарии

12 апреля 2014, 19:46
БУХГАЛТЕРИЯ КАК ОТСУТСТВИЕ ВЛАСТИ
Автор – женщина, и возможно именно поэтому рассуждала в своей книге с эстетических позиций, подразумевая под насилием именно прямое, непосредственное насилие. Но это неправильно. Насилие может проявляться опосредованно в самых различных «общественных» формах: административных, религиозных, информационных, медицинских, экономических, этнических или образовательных. Говорить о насилии непосредственном, противопоставляя его насилию опосредованному – это всё равно, что утверждать, будто зарезать человека ножиком – ужасно и негуманно, а вот задушить его мягкой подушкой или отравить – вполне гуманно.
К счастью (или К сожалению…), взрослые люди постепенно адаптируются к опосредованным формам насилия и просто не замечают их… Это и называется: «Жить в цивилизованном обществе». Но у молодёжи подобных «амортизаторов» вообще нет или почти нет. Они ещё не поняли, где оказались… Отсюда молодёжный бунт, схожий во все времена и во всех регионах.
Но проблема, затронутая автором, намного грандиознее рассуждений о молодёжных и негритянских бунтах 70-х. Например, факт ядерной атаки на Хиросиму – это насилие? Ответ очевиден: «Да, это насилие. И тот, кто непосредственно сбросил бомбу, является одним из самых ужасных людей!» Что ж, возможно, возможно… А вот те учёные, кто изобрёл эту бомбу, зная о её предназначении, ужасны они как насильники-бомбисты? Далеко ли ушли от Нечаева?
Или так. Кроме тех, кто сбрасывал бомбу на Хиросиму, и тех, кто её создавал, имелось множество людей, которые изготовляли для неё отдельные детали, совершенно не зная, для чего они это делают. Какова роль в насилии вот этих «молчаливых исполнителей»?
То же самое можно развернуть в отношении нацистских концлагерей смерти. Велика ли доля простых немецких обывателей Третьего Рейха в общегосударственном насилии? И есть ли она вообще?
Что же касается эксцессов насилия на Востоке, в странах третьего мира, то, как мне кажется, мировая социал-демократия, со всеми её ответвлениями, имеет к тому самое минимальное отношение. Так называемые «страны третьего мира» – это на самом деле страны «параллельных миров», невероятно далёких от проблем европейской цивилизации. Жуткий сплав многовековой межэтнической, межрелигиозной и межсословной ненависти, готовой взорваться в любой момент, был бы повод… Проблема в том, что «блага современной цивилизации» вторглись в откровенно феодальные сообщества, нисколько их не улучшив, но лишь сильнее усугубив существующие проблемы. Пожалуй, в данной ситуации у европейских стран остаётся незавидная роль «мирового жандарма» и без замашек на культуртрегерство. Обстановка не располагает.
А марксизм – это не идеология. Это бухгалтерия.
12 апреля 2014, 19:49
СКУПОЙ ПЛАТИТ ДВАЖДЫ
К непосредственному насилию в политике прибегают тогда, когда есть сильное желание (по разным причинам) и необходимые на то потенции (средства). Несовпадение двух составляющих может иметь печальные и отдалённые последствия… В этом плане весьма показательна история разгрома в октябре 1919 году под Петроградом небольшой 18-тысячной армии генерала Н.Н. Юденича, лишь символически поддержанной контингентом финских и эстонских солдат.
В результате большевистского марксистско-ленинского переворота имперская власть на тот момент у белых была полностью утрачена, а желание её возвратить несомненно имелось… Сам генерал – один из лучших в Первой мировой (успешно воевал в Турции) и Русско-Японской (герой Мукдена). Да и вчерашние союзники по всем внешним признакам поддержали наступление: английские дредноуты стояли в Финском заливе, печатались «деньги Юденича», и многие буржуа – держатели акций бакинской нефти, уральского железа и прочих активов дореволюционной России – уже готовились возвратить хотя бы часть вложенных средств. Но – увы! – чуда не произошло. Собрались балтийские морячки да путиловские рабочие, распропагандированные главкомом Троцким, и разгромили армию белых под Пулковскими высотами. Остатки Северо-Западной армии были интернированы вчерашними «друзьями по оружию», то есть эстонцами. А сам генерал ими же арестован.
Почему Запад не оказал достаточной поддержки армии Юденича? – вопрос интересный. Дело в том, что в боевой готовности тогда находились ещё две армии – финская 80-тысячная и остальная эстонская, достаточно многочисленная и боеспособная. Однако же… Кампания провалилась. Желание насильственным методом возвратить власть было, а вот потенций не хватило.
Здесь любопытно вот что: крах довольно скромной по своему финансированию военной кампании Юденича оказал решающее значение для всей мировой политики XX века, с уже неминуемым образованием СССР. И вскоре свободная Эстония, вчера ещё буржуазная и напуганная великодержавными разговорами русского генерала о «Единой и Неделимой», тихо и молчаливо «войдёт» в число Советских республик (вроде бы «не Единых и ещё долго Неделимых»), наряду с остальными государствами Прибалтики. Скупой заплатит дважды.
«Русские всегда приходят за своими долгами» (Отто фон Бисмарк)
Я же говорю: марксизм – это бухгалтерия.
12 апреля 2014, 22:53
Название странное, неадекватное тексту. Кроме того, на примере Украины видно, что власть обязана осуществлять легитимное насилие, обеспечивать порядок, иначе государство захватывают фашиствующие бандиты. Если власть не смогла применить легитимного насилия, то граждане должны обеспечить порядок и дать отпор бандитам.
14 апреля 2014, 09:31
О какой власти на Украине вы сейчас говорите, если она сейчас сама сплошь состоит из фашистов и бандитов, и намеревается проявить открытое насилие по отношению к собственному народу из Восточных и Южных областей?!?
13 апреля 2014, 16:25
Насилие было,есть и останется еще долго неотъемлемой частью механизма власти.В самом наидемократичнейшем обществе всегда будет группа недовольных данным устройством общества,готовых применить неограниченное насилие во имя своих высоких(якобы)идеалов.И против них насилие необходимо.Также потенциальная способность к насилию есть главный критерий безопасности и независимости государства.Ибо любое внутреннее ,тем более международное право в конечном итоге есть поиск равновесия сил-и центр договора всегда смещается к полюсу большей силы.
Проблема насилия видится в ином-неадекватность угрозе,во-первых,и(главное)-толкание к насилию вполне поначалу вменяемых групп путем лишения их легальных средств выражени своего несоглаия,своих интересов.
Не затыкайте клапаны-не будет взрыва.
14 апреля 2014, 09:01
Все верно, недовольные всегда найдутся, и если они даже будут не идейные, то обычные провокаторы, финансируемые из казны другого государства, например.
Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Анализ событий России и мира
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях и читайте статьи экспертов
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»