«Я с немцами воюю, а ты их кормишь»
Труженики тыла. Фото: Николай Петров /  Фотохроника ТАСС

Труженики тыла. Фото: Николай Петров / Фотохроника ТАСС

102-летняя сибирячка рассказала «Русской планете» о своей судьбе и истории России

Евгении Степановне Грачевой в январе исполнилось 102 года. У нее ясный ум, светлая память, разве что на слух жалуется. Она пережила две войны — гражданскую и Великую Отечественную. Ветеран труда, вдова погибшего воина, любящая мать и добрый, сострадательный человек — о царе, колхозах, спасенных ею немцах из Поволжья, прощении и любви.

Гражданская война: «Красные всех покрасят»

– Сама-то я сибирячка, хотя и звали нас всю жизнь «челдоны». Человек с Дона, значит. Родителей моих, когда столыпинская реформа была, отправили товарняками Омскую область обживать. Землю дали. Мы попали в Крутинский район, в деревню Горькую. Я уж там и родилась — нас семеро у мамы с папой было.

Горькая, она и есть горькая. Мои землянку выкопали, кто побогаче — домишки купили, а кто и построился. Царь деньги давал на обживание — хозяйство завели. Десять коров было у нас, лошади — хоть не казаки мы, но с Дона. Мы все с малолетства ходили за ними.

Со временем хорошо жить стали — молоко, мясо, хлеб, масло. Обувку папа сам нам делал. Мама приданое готовила четырем дочерям, одежду мастерила — ткали сами, пряли. Но это — к празднику да в церковь. В будни мы больше мамины наряды носили. Хорошо, она дородная была — из одного платья четыре юбки выходило.

В церковь мы каждое воскресенье ходили. Отец жалел лошадей, поэтому на службу мы шли пешком — 30 км туда и обратно, это я еще с трех лет помню.

В 1914-м началась война. Год урожайный был, поэтому наша семья держалась. У кого мужиков забрали — тем тяжелее было, конечно… А у нас отец глухой был на одно ухо, так его до Омска довезли и обратно отправили. Смеялся потом: «Только один раз каши солдатской поел».

Началась гражданская война. Сначала белые пришли, на постой встали да лошадей получше забрали. Но недолго пробыли в деревне — за ними красные гнались. Белый командир все говорил: «Вот красные-то придут, так они вас накрасят».

«Накрасили». Колхозы открыли. Скотину забрали, пшеницу всю из амбара выгребли. Говорят, паек давать будем — полпуда на работающего и по четыре килограмма зерна на иждивенца. Ну, два месяца давали, врать не буду. А потом перестали.

Мать меняла наше приданое на еду. Но кому тряпки нужны были, когда голодно? Помню, Петров день был, мы с девчонками в поле пошли, там пеканы растут — трава такая, по-научному — «борщевик». Пока не расцветет, у нее пучки есть — бутоны. Вот набрали мы этих пучков. Мама сварила целую кастрюлю. Мы едим — вкусно! А мама, смотрю, глаза поднять боится, плачет, слезы в тарелку капают…

Мы-то еще ничего жили, отец работал, иногда горсть зерна перепадала, да картошку сажали. А у соседки с дочкой мужика-то забрали, они все выменяли на еду. У девчонки платье одно было, помню. Она его вечером постирает, на забор повесит и спать голая идет, а ложились-то на соломе.

До войны хлеба мы не ели. Сеяли-то руками, убирали до снега, его уж морозом побьет, хлеб зяблый, мокрый, испечешь — ни вкуса, ни запаха, и в руках разваливается. Но — хлебушко, ни крошки не пропадало! Лакомство главное было.

А новый год мы все равно отмечали, хотелось людям праздника. Говорили, Сталин елки запретил, так мы березки наряжали.

И далеко вроде Сталин, да и близко — ездили по деревне воронки. Председатель колхоза мальчишкам, у которых отцов не было, за работу по карману зерна насыпал. Так донес кто-то — забрали и его, и старшего парнишку, а у него мамка одна осталась, да больная, лежачая. Сколько мы ходили, просили — не отпустили.

Бабушка Библию в церковь отнесла и все иконы. Все так сделали — думали, храниться будут. Да какое там — сожгли все. Собирались старики в домах друг у друга, молились, песни пели. Так тоже донесет кто-то — облавы на них устраивали, били. А, казалось, свои мы все, дружные.

Евгении Грачевой в январе исполнилось 102 года
Фото: Наталья Яковлева

СССР в 30-е: детский дом и свадьба

Когда мне семнадцать исполнилось, на работу в детский дом попросилась. Всякие ребятишки там были — и по 5 лет, и по 14. Отовсюду после гражданской войны везли, даже из Москвы. Русские, украинцы, казахи, цыгане… Директор, суровый мужчина, меня сначала выгнал. Не поверил, что 17 лет, худая была. Я вышла от него и плачу. А жена его увидала, пожалела меня, да и уговорила мужа.

Кем работала, и не скажу — и повариха, и нянька, и уборщица. 36 ребятишек у меня было. Один раз нам муку на блины дали, к празднику. А они, видать и забыли, что это, а, может, маленькие и вовсе не знали. Мальчонка один говорит: «Давай мы тебя теперь не Женя, а мамой звать будем, так про нас никто раньше не заботился!» Заплакала я — зовите, милые, как хотите.

Как ни трудно, а жизнь свое берет. Женихов у меня двое было. Один, местный наш, Сережа из колхоза, ходил за мной, да и мне глянулся. Вроде ничего особенного, а сердце так и замирает. А потом другой появился — красивый, грамотный. Учитель. Тоже стал кругами ходить. Но поумнее колхозника — цветочки носил. Сережу как раз на военную подготовку забрали, а этот забегал — говорит, в Крутинку в Районо заведующим его берут, и дом дадут. Заживем, мол. И хромой я, говорит, в армию не заберут.

С головой надо замуж выходить, а какая голова в 20 лет? Колхозника своего дождалась, Сережу, свадьбу сыграли. Скромную — какие тогда свадьбы, кто что принес: хлеб, сало, самогонки маленько.

Вторая мировая: спасенные жизни

Великая Отечественная война началась — моего первого и забрали. И братьев троих, и мужа сестры Марии. И не попрощались с Сережей, увезли в райвоенкомат прямо с работы. У нас тогда уже трое ребятишек было.

Мои братья погибли. Один написать успел: «Не ждите, не вернемся, с палками на танки идем». А Сережа все мечтал: «Я тобой заговоренный, немец лупит из орудий, моих товарищей убивает, а я вылезу из развалин, отряхнусь и дальше иду. Приду после боя в блиндаж — ни одного живого. И такая тоска, одно утешает: через два года отпуск, домой обещают — увидимся».

Фото: Наталья Яковлева

Я работала в сушилке, мы заготавливали овощи для фронта. Когда работа заканчивалась, нас направляли в колхоз на уборку урожая. Вот этими руками я выкашивала по гектару пшеницы, техники-то не было. В войну все же легче было, понятнее. Вместе мы хотели одного — выжить, страну спасти.

Коровка моя многим помогла. Девчушка туберкулезная со своей кружкой приходила, как подою: «Женя, дай ляка». Потом плакала, когда расставались, ей уж лет пять было — ты меня спасла, говорит. Офицер тоже, раненный в легкое, получал свою порцию, и выздоровел.

Когда в Сибирь немцев из Поволжья и Украины пригнали, я попросила подселить ко мне двоих человек. Коровка есть — прокормлю. А привезли мне беременную женщину, ее сестру и мужа с двумя маленькими детьми на руках. Я растерялась, а что делать-то? Отдала им комнатку, сама в кухне поселилась. Новорожденный сразу умер, а двое других — выжили. Я как корову дою, так сразу им по пол-литровой банке парного молока наливаю. Малыши — много им надо?

Сережа мне писал из-под Ленинграда: «Я с немцами воюю, а ты их кормишь, как ты можешь?» А чем они провинились, да тем более — дети? Приехали — ни пожиток, ни крошки хлеба. Я оправдывалась сначала, а потом возьми и ответь: «Выгнала я, Сережа, немцев». Вроде успокоился.

Потом взрослых немцев забрали окопы рыть, только мать оставили с ребятишками. Я в воинской части работала — кашу варила в котлах огромных. Отчистил котлы — остатки положено выкинуть. А на помои объедки взять можно было. Вот я с котлов после обеда соскребу пшенку-то, в эмалированное ведро сложу, сверху каких обрезок накидаю — помои. И бегу домой, а мне страшно — вдруг проверит кто. За калиткой уже Мария ждет, сестра моя, отдам ей ведро, да обратно на работу.

Соседка тут же придет: «Маш, дай кашки, сынок Колька плачет». Потом Верка, Нюрка — кто совсем один, а кто и с ребятами. Я вечером возвращаюсь, Маша плачет: «Не уберегла, нам-то совсем ничего не осталось». Да ладно, думаю, Бог поможет. Куда денешься, люди же мы. Я крестик свой с шеи никогда не снимала! Прятала, вырезы не носила, но крестик всегда на мне.

А своих двоих детишек не спасла я. Маленького, пока я в поле была, деверь сливками кипячеными напоил, животишко и скрутило. Младшая от воспаления легких сгорела — кто лечил-то их? Только дочь Фая у меня одна осталась.

Сережу не дождалась — отпуск ему пуля дала, на тот свет в 1943 году под Ленинградом.

Мирные времена: валенки от Сандры

Победу отмечали, хоть и ждать нам некого было. Плакали, радовались. Думали, что жизнь другая теперь будет. Мы с Фаей, ей уже пять было, собрались да поехали в Любино — там у меня дядька с Колымы вернулся, 10 лет строил Беломорканал. А этот домишко, в котором столько горя пережила, своим сестрам с мужьями оставила.

Там, в Любино, Сандра — так того немца-то звали, что на постое с семьей был — нашел нас с Машей. Он пимокатом устроился, Маше валенки передал: «Отдай, — говорит, — Жене, хочу ее отблагодарить, что семью мою спасла». Больше мы не виделись. Я все хотела найти его да вернуть — за что благодарить-то?

Замуж я больше не выходила. Женихов много вертелось вокруг, но я хотела, чтобы Фая отца помнила. Да он мне и снится до сих пор. Нет-нет да и спросит во сне: «Зачем ты, Женя, обманула меня, немцев к себе взяла?» До сих пор спорим. Столько лет убедить не могу. Люди-то перед богом все равны.

Помогать друг другу всегда надо. Фая говорит, что мой секрет долголетия — в козьем молоке, которым она меня потчует. А я думаю — в том, что я немецких детишек растила.

Внуков у меня двое, правнук и еще праправнук. Они мне во всем помогают. Хотя я старуха крепкая, сама за собой ухаживаю. Я бы еще бегала, если бы в 1978 году ногу не сломала — хотела внуку с коровами помочь. А так только брожу по дому, молюсь, священника мне Фая привозит — исповедаюсь, легче на душе.

Хочу в поле — колоски в руках помять. Скучаю по хлебу. И жить хочу. Иногда стану думать, что зажилась, потом вспомню — моя родственница мужа лежачего 24 года выхаживала. Спросит:

— Хочешь жить, Иван?

Он:

— Хочу.

Вот и я хочу. Сколько дал Господь — столько и буду жить. Не дай только Бог вам такого пережить, что нам довелось. А к тому идет, кажется мне. Старая я, не слушайте меня, но висит что-то в воздухе, как перед Великой Отечественной войной.

Мечта у меня такая — живите, чтобы войны не было. А Сережу я на том свете встречу, объясню все, он добрый, поймет.

Импортозамещение экзоскелетов Далее в рубрике Импортозамещение экзоскелетовСо-основатель и CEO московского проекта «ЭкзоАтлет» Екатерина Березий — о том, что представляет собой отечественная разработка

Комментарии

06 апреля 2015, 10:40
Очень сильная история, за душу берет. Нужно вот побольше таких интервью делать, да что бы побольше креаклов современных зажравшихся их читали. Читали, да на ус мотали, через что пришлось пройти нашим старикам. Сколько людей свои жизни положило, что бы нам сейчас жилось и вольной грудью дышалось.
06 апреля 2015, 12:34
čitaju i sľozy prolivaju,prošu peredať privet i poželanija krepkovo zdorovja babuške
06 апреля 2015, 16:18
Очень интересно. Дай бог её здоровья и долгих лет жизни!
06 апреля 2015, 19:47
вот такая жизнь...
07 апреля 2015, 09:39
Да... Не дай Бог повторения того ужасного времени. Фашизм - мировое зло
07 апреля 2015, 12:48
Всё для фронта, всё для Победы...! Выживали как могли, скрепя зубы и с надеждой на мирное будущее для себя и потомков. В первую очередь для потомков...!
07 апреля 2015, 17:16
Вот жизнь раньше была... Поэтому и старшее поколение такое - не согнешь и не сломаешь, даже в таком преклонном возрасте.
07 апреля 2015, 20:50
Текст был удален модератором, так как нарушает правила комментирования
Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
80 000 подписчиков уже с нами!
Читайте «Русскую планету» в социальных сетях и участвуйте в дискуссиях
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»