«Я гуманист: я ведь испытал в жизни много боли»
Юрий Кузнецов. Фото: из личного архива

Юрий Кузнецов. Фото: из личного архива

Юрий Кузнецов — о том, как успеть изменить мир, пока удается стоять на ногах

Юрий Кузнецов из Санкт-Петербурга два года назад помог создать в Пензе знаменитую на всю страну реабилитационную коммуну для молодых инвалидов «Квартал Луи». До того в четырех субъектах федерации вводил совместный проект России и ЕС по развитию реабилитационных услуг. Еще раньше основал первую в стране общественно-политическую газету о проблемах инвалидности. Вообще, он самый известный инвалид города: дает интервью как эксперт по социальным проблемам, добивается развития безбарьерной среды, несколько раз в год летает по стране и за рубеж. Сейчас он выступает против резкого лишения людей инвалидности, которое ввели с февраля 2016 года, и призывает провести эту реформу правильно. При этом из-за последствий ДЦП ему трудно прошагать с тростью больше 300–500 метров. К какой цели для себя он мечтает прийти, Кузнецов рассказал «Русской планете».

— Готовясь к интервью, я увидела, что Интернет знает вас как эксперта по тематике инвалидности, но ничего не знает о вашей жизни.

— Он бы знал, если я был несчастный.

— А вы счастливый?

— Конечно. Хотя бы потому, что сбылась моя детская мечта — работать на телевидении.

Как это получилось: пять лет назад мы боролись за лучшее будущее детей из детдома г. Павловска, питомцем которого когда-то был и я. Я работал в подведомственном учреждении комитета по труду и социальной защите. И довыступался до вопроса: «А где у вас лежит трудовая книжка?». Это был намек. Наутро я уже писал заявление об увольнении и следующие 11 месяцев искал работу. Но все происходит именно тогда, когда должно: на канале «Санкт-Петербург» узнали, что меня уволили, и что я мечтаю о телевидении, и пригласили меня.

Я работаю продюсером в службе информации. Конечно, хочу большего. Но надо ступить на лестницу, чтобы ее преодолеть. Хотел бы стать телеведущим и задавать вопросы чиновникам. Мне кажется, у меня есть на это право.

— Какие, например?

— «Вечером, придя домой и садясь в свое удобное кресло, о чем вы думаете?»

— То есть хорошо ли он ночью спит после того, что творит днем?

— Заметьте, я сформулировал предельно корректно. Либо так: «Заходя в магазин, глядя на полки и окружающих людей, о чем вы думаете?»

Вот сейчас поменяли систему назначения группы инвалидности. Говорят: «Мы снимем с вас выплаты, а вместо этого обеспечим услугами». Но их нет, этих услуг. Они все плохие. Я бы всех людей, которые их сегодня оказывают, выгнал с работы. Ладно, вы у меня отнимаете деньги — где взамен прокат колясок? Где толковый массажист? Сначала ведь надо подготовить базис, а потом все менять.

Да, такие реформы нужно проводить. Но не за один десяток лет. Сейчас инвалидность назначают при стойких нарушениях 40% функций организма и выше. Но насколько это субъективно? 40% от чего?

— Как надо было сделать правильно?

— Я бы взял опытную группу людей и на ней провел бы оценку, откуда считать эти 40%, при этом не отменяя выплаты. Дальше должны поработать аналитики, а уже после этого надо сказать: «С 2025 года всех новеньких мы освидетельствуем вот так».

— Вы верите, что телевидение, которое сейчас сильно себя дискредитировало как СМИ, будет задавать чиновникам такие вопросы?

— Это неизбежно. Оно сейчас падает вниз, но потом обязательно пойдет вверх. Те, кто сейчас управляет телевидением, не вечны. И тем, кто на нем работает, когда-нибудь это надоест. Я уверен, что многие люди телевидения сегодня тяжело болеют духовно, потому что не переживать о том, что ты делаешь, невозможно. И думаю, что в той библиотеке (показывает наверх) все сосчитано: подлость не может быть вечной, как и добро.

— Вернемся к тому, что вас все знают, но про вашу собственную жизнь мало кто рассказывал. Расскажите про нее мне.

— К сегодняшнему дню я живу самостоятельно больше времени, чем жил в стаде.

— Где?

— В интернате. Ну, я это так называю.

Родителей у меня не было. Я формировался сразу в двух местах: школе-интернате и детском ортопедическом институте имени Г.И. Турнера. В институте меня ставили на ноги — я раньше ходил хуже, чем сейчас, у меня коленки были почти до пола. А в школе были замечательные педагоги. Учитель физкультуры рассказывал нам, кто такой академик Сахаров, что такое Политбюро — так, на передышках. Он учил, что люди не умеют ценить вещи и выкидывают их бездумно, что бояться надо людей, а не животных. Все это меня сложило.

Была завхоз в школе, которая доверяла нам ключи от кладовой, вопреки всем правилам интернатов. Что может быть выше доверия к тебе? Я к ней приходил дважды в неделю чаю попить, и она помнила, какие бутерброды и в какой последовательности я ем. Больше таких знакомств у меня никогда не было.

 Юрий Кузнецов

Юрий Кузнецов. Фото: из личного архива

— Если вы приходили дважды в неделю, то это не очень сложно запомнить. Просто, видимо, в интернате вам не хватало привязанности к значимому взрослому человеку.

— Это очень важно. Институт Турнера и школа дали мне коллективных родителей.

После школы-интерната мне должны были дать квартиру. А кто хочет ее давать? Ну и отправили в ПНИ (психоневрологический интернат. – РП). У меня с рождения стоял диагноз «необучаемость», потому что только с таким диагнозом я имел право жить в Павловском детдоме. В ПНИ сразу поняли, что я не их клиент, персонал меня очень полюбил: им же хотелось с кем-то поболтать, а я-то симпатяжка, когда сижу. Что вы смеетесь, ну правда же. Я там провел четыре года, и сейчас думаю так: это не тот опыт, который надо приобретать, но жалеть не о чем. Я с большой любовью вспоминаю бывшего директора, старшую медсестру, врачей.

— Вам было страшно жить одному, когда вы получили квартиру?

— Очень. Первые три месяца я находил тысячу причин, чтобы идти не домой, а в интернат. Перед первой ночью в квартире я поставил будильник в кастрюлю, чтобы он громче звенел — но меня ж не учили, что будильник не зазвонит второй раз, если у него кончится завод... Помню, что в следующую ночь просыпался в страхе проспать работу. У меня уже была профессия, я работал бухгалтером на заводе «Союз».

— А как вы начали заниматься общественной работой?

— Знаете, когда кто-то долго заботится о тебе, то это копится, и возникает потребность передавать это и дальше.

— Не очевидно.

— Просто вы продукт другой системы. Вы ж не застали пионеров, комсомольцев, партию. А та система давала хорошее воспитание в русле общественной работы.

Добрым и полезным быть приятно. Это что-то такое внутри, что не нащупать. Почему вы любите своего мужа? Вот и это не объяснить, это химический процесс. Я гуманист. Я испытал в жизни много боли — начиная с детства, когда мне нужны были родители, — так что это как-то само собой сформировалось. Я считаю, что простить важнее, чем не простить. Что надо искать компромисс, даже когда тебя считают слабаком. И еще я часто сталкивался с людьми с тяжелой инвалидностью, которые рано уходили из жизни. С ними понимаешь, что мы на Земле только гости, и для нас все может закончиться в любой момент.

И потом, я же хотел работать на телевидении. Вот, мы нашли мой корыстный интерес! Я стремился дружить с журналистами, чтобы понимать, как у них все устроено, и когда-нибудь туда попасть. Прямо туда попроситься я не мог: я крючковатый и сучковатый инвалид. А там нужны либо умные, либо красивые. Умным для этой работы я стал к 50 годам.

— С чего вы начали?

— В 90-е годы организовывали гуманитарную помощь семьям с детьми-инвалидами: в Петербурге было нечего есть. Потом придумали субботний клуб общения, ночную дискотеку для молодежи с инвалидностью, куда могли приходить и обычные посетители. Меня спрашивали: «Как вы берете на себя ответственность за других?». Да это все только так и могло существовать!

А потом мы начали делать общественно-политическую газету. Ее уже давно нет: нельзя брать финансирование из одной корзины. Когда пишешь о проблемах, можешь его лишиться, что и произошло.

Да и, я считаю, газета выполнила свою задачу: общественное мнение в отношении этой темы сейчас вполне адекватное. Уже не показывают инвалида как героя либо как несчастного. Кстати, вы знаете, что в Колпине строят новое СИЗО, где будет пространство для инвалидов?

— Инклюзивная тюрьма?

— А что такого? Инвалид может быть и сволочью, и преступником.

— Давайте поговорим про...

— Про любовь. С этим все сложно, потому что отношения с людьми мы копируем из своего прошлого. У меня там пустота: перед глазами не было модели семьи, я не знаю о ней ничего. А книжки и фильмы не передают ощущения, которые должны возникать в отношениях мужчин и женщин. Такое положение в моей жизни может измениться, если случится какой-то мощный ядерный взрыв чувств. Поскольку я до сих пор один, такого взрыва, наверное, еще не было. Хотя мне кто-то нравился, и я кому-то, наверное, тоже.

— Вы чувствуете одиночество не только в личной жизни, но и глобально по отношению к миру?

— Это так. Я знаю, как выжить одному, а не как жить с другими. Но мне еще только 50 лет, так что все в порядке.

Иоанн Прозорливый — пустынник и провидец Далее в рубрике Иоанн Прозорливый — пустынник и провидецОн прожил 50 лет, не выходя к людям, но его помощь и соучастие чувствовали все

Комментарии

09 апреля 2016, 12:11
Важно, чтобы люди не чувствовали себя инвалидами… Это люди, которым судьба послала сложные испытания…Только сочувствия мало, надо развивать возможности.
Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Дискуссии без купюр.
Читайте «Русскую планету» в социальных сетях и участвуйте в обсуждениях
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»