«Если бы можно было сказать словами, икона была бы не нужна»
Виталий Борисов в своей мастерской. Фото: Инара Никишина

Виталий Борисов в своей мастерской. Фото: Инара Никишина

Корреспондент «Русской планеты» побывал в мастерской иконописца в Ульяновске

Мастерская Виталия Борисова расположена на территории бывшей школы. Большая синяя дверь, надпись на табличке «Кабинет английского языка». На стенах светлой мастерской висят эскизы, готовые иконы, на полках — небольшие статуэтки, скульптуры, книги.       

На большом фанерном столе, стоящем по центру, лежат две липовые доски — заготовка для будущих икон. На них уже наложена белая волокнистая ткань, и мастер кистью наносит какой-то материал.

– Наклеиваю паволоку, — поясняет Виталий. — Это такой технологический этап — грунтовка доски под икону. Вообще, классический грунт состоит из мела, льняного масла, животного клея и пластификаторов, типа меда или глицерина. Но я сейчас редко такое использую. Перехожу на более современные материалы. Так как то, что использовали средневековые мастера, они сами и готовили. А сейчас клей, иногда один, иногда другой. Это сильно влияет. Основа во всем влияет — какую положишь, такая и будет. Это и в жизни так, не только в живописи. Кстати, как говорил Павел Чистяков, учитель Сурикова и Репина: «Каждый этап работы нужно делать на пять. Как будто ты сделал, умер, а это можно выставить». Поэтому если где-то делаешь плохо, то это все вылезет, никуда не денется.

Он показывает список под названием «Иконы для написания» — четыре или пять листов А4, около сорока названий. Основные заказы сейчас из Алма-Аты — от Казахстанской митрополии РПЦ. Некоторые эскизы уже подготовлены.

– Сейчас на одной будет вот этот, — указывает он на большой карандашный рисунок, висящий на стене. — Сначала рисуется рисунок на бумаге. Он переносится на доску. После кладется золото. После золота начинается письмо. Если излишки золота попадают с фона на образы, то они счищаются. Краска на золото не ляжет и просто отвалится.

Фото: Инара Никишина

Фото: Инара Никишина

Сколько времени занимает написание иконы?

– Я на самом деле медленно пишу, — говорит Виталий, продолжая быстрыми, точными движениями наносить грунт на доску. — Может, от темперамента, может, от подхода. А мой подход формировался не только иконописью. Мне, например, нравится художник Павел Филонов. Он считал главным недостатком современной живописи, что художники пишут большими кистями, а нужно прорабатывать картину до точки. Каждая точка — атом действия. Когда картина проработана до точки — она сделана, превращается в живую материю. Там что-то с ней происходит, и она преображается. Художник им воспринимался как исследователь в области материи, исследователь процессов, происходящих в области бытия. На мой взгляд, это верное наблюдение за жизнью. Например, Бог, когда создавал мир — у него же не было нигде чего-то сделанного небрежно. Любая вещь в мире сотворена очень тщательно. Мы даже не можем увидеть, насколько это правильно.

– В чем отличие художника от иконописца?

– Художнику вообще дано преобразить мир. А если брать иконопись, то тут не просто преображение этого мира, а реальная возможность соприкоснуться с миром личности. Такого ощущения очень мало присутствует в жизни человека, тем более, если он далек от таких духовных вещей. В иконописи же нарушены перспективы, анатомия, — Виталий указывает на иконы, которые стоят в мастерской. — О чем вообще идет тут речь? Тут именно рассказывается о том мире, в котором нет времени. И это ощущение мы не можем никак передать, если пользуемся привычным языком. Для этого просто нет слов. И с течением времени церковь выработала свой язык, который показывает именно этот мир. Это такая тонкая грань, где мир видимый и мир духовный соприкасаются друг с другом. И вот эта тонкая грань как раз в иконописи. Чтобы показать языком цвета, образа тот мир, о котором вообще нет слова здесь. В Средние века иконы были для того, чтобы на них смотреть, а не чтобы о них говорить. Если можно было бы сказать словами, то икона была бы не нужна.

Виталий заканчивает обработку двух досок, откладывает кисть и клей в сторону, продолжая рассказывать про основу, которая на все влияет.

Как вы стали художником?

– Я с детства хотел им быть. Помню, что в классе шестом, я думал, что хочу быть свободным художником. В условиях Советского Союза же такого не было — все были как-то организованы, формализованы. Потом что-то другое было: я занимался спортом, хотел поступать на юридический, хотел быть моряком. А еще хотел на философский факультет поступать. В итоге я поступил в пединститут на историю. А потом как-то само складывалось. Я был скульптором. Потом стал ходить в церковь, для меня открылась икона. Мне захотелось разобраться, мир показался интересным.

– Какая была первая икона?

– Я занимаюсь иконописью больше 20 лет. Первая? Не помню, правда. Я помню, делал копии на бумаге. У меня был альбом Псковской иконы, я пытался на бумаге акварельными красками, гуашью скопировать. Одной из первых я написал икону Иоанна Кронштадтского. Она до сих пор есть у моего товарища. Я помню, один священник увидел ее, а как раз было 2 января, праздник Иоанна Кронштадтского, сразу положил на аналой во время службы. Все ходили, прикладывались. Вообще, очень хорошо, что возродилась такая вещь, как иконопись. Я не знаю, кто нажал кнопку, почему церковь вернулась. Но это хорошо и говорит о том, что у людей есть чувство самосохранения и осмысленное желание жить нормально.

Фото: Инара Никишина

Фото: Инара Никишина

А у многих есть это понимание?

– Тут ведь миллион факторов. Ты живешь одну свою единственную жизнь и не можешь влезть в шкуру другого человека. Я могу представить только самого себя. Леонардо да Винчи говорил, что художник всегда пишет портрет самого себя. Хочет он или не хочет, но внутреннее состояние выражает. У каждого своя жизнь. Не может быть какой-то другой, только так.

Кто-то из древних святых говорил, что крест вырастает из сердца. То, что человек имеет внутри, у него вырастает снаружи. Суть в том, что у нас нет какой-то другой жизни. Поэтому так глупо выглядит зависть. Как можно завидовать? Ты же не знаешь, откуда это все выросло… Не знаешь человека. Интересно, на самом деле, углубиться в свою жизнь и стать адекватным самому себе. Интересно понять, что ты имеешь, что есть высшее счастье для тебя. Несмотря на это, мы пытаемся жить чьей-то жизнью.

А где своя жизнь?

– Цель в том, чтобы ее найти. Всякий человек призван не бежать от себя, не искать лучшей жизни, а реализовывать то, что он умеет. Начать жить изнутри — наружу. То есть мы чаще всего живем на периферии себя, на уровне кожи, не проникая дальше. Мы даже не знакомы с самими собой. И вот это сейчас усиливается. Если у человека есть деньги, он начинает усиленно путешествовать. Он четыре раза в год куда-то едет: какой-то Таиланд, Египет… Как говорил известный богослов, «молитва — это интересное путешествие в духовную страну». Мы просто этого совсем не знаем. Кажется, что общие слова. И никто не задумывается, что это настоящая реальность, что есть не только мир внешний, но и внутренний. И хоть чуть-чуть сдвинуться дальше кожи, и начинается покой. Ты понимаешь, что большинство из того, что происходит — рябь. А ты проживешь всю свою жизнь и так с собой и не встретишься.

Раздается робкий стук в дверь. «Это сын пришел из школы», — говорит Виталий. Федор, так зовут сына, стесняясь, входит в класс-мастерскую. Виталий включает ему фильм, и мы продолжаем беседу.

Собственные выставки у вас были?

– Нет. Выставка все-таки для светских художников. А церковное творчество иное. Я делаю вещи, которые будут находиться на определенном месте. Можно сказать, что мои выставки — это те иконостасы, которые я сделал. Выставка — это немножко симуляция. Это искусственно созданное пространство, куда люди приходят посмотреть. Это же избыточная деятельность. Человек в церковь приходит помолиться Богу. Это существенная потребность. В принципе, на выставки можно не ходить и ничего не изменится. Естественно, многие и в храм не ходят и тоже живут себе вполне. Но тут другое — храм был синтезом искусств, созданным для прославления Бога. И в храме они обретают свой смысл, не нужно было еще что-то доказывать. Искусство светское постоянно нуждается в обосновании — вот затем-то, затем-то. Поэтому выставка похожа на фитнес, на джоггинг — это не естественная физическая нагрузка, как у крестьянина, который пашет. Я общаюсь с художниками, сейчас была выставка «Левого берега» (творческое объединение — Примеч. авт.) — это сильное воспоминание о тех временах. Я понимаю, что туда не вернусь. В то состояние светского творчества.

Фото: Инара Никишина

Фото: Инара Никишина

– Что-то вам пригодилось в иконописи из опыта светского художника?

– Как апостол Павел говорил, я прошлое забываю, в будущее простираюсь. Само собой, что-то помнишь, но интересен процесс. Как у джазовых музыкантов —можно записать, но вещь уже неповторима. То есть, ты каждый раз поставлен в такие условия, что начинаешь вновь. Мне так интересно жить. У Декарта есть такая мысль, что Бог не предшествует мне по времени: творение началось вместе со мной. Причем, каждый раз начинается. Вот я начинаю сейчас что-то новое, и это все с чистого листа.

Бог так устроил здорово, что у меня нет начальства, нет какого-то нормированного рабочего дня. У меня есть заказчик, который хочет получить икону к какому-то времени, и есть семья, которую надо кормить. Вот это два внешних фактора, заставляющих меня что-то делать. Все остальное в моей власти. Главное, чтобы я удовлетворил два этих фактора. Я могу заниматься вообще чем-то другим, если заказчики довольны, семья сыта: писать публицистику, читать книги.

Как этого достичь? Многие выбирают стабильность.

– Самое главное, кажется, что если я покину сейчас это привычное, то мир рухнет. На самом деле, стабильность во мне. Если она есть внутри, то и снаружи будет. Дух творит себе форму. То есть если внутри у меня сложилось, то снаружи оно само по себе сложится. Взять вот эту мастерскую. Складывалось так, что мне от бабушки досталась однокомнатная квартира, мы с женой там жили. Маленькая квартирка — МЖК, кажется, гостиничного типа. Она была нормальная, но если детей заводить, то мало места. И вот увидели объявление, что обменивают на трехкомнатную «сталинку» в этом районе. Дети тут родились. И все вот так складывается, хотя никакой стабильности-то нет. Постоянно двигаешься. Пенсии у меня не будет, потому что трудовая книжка лежит дома лет двадцать пять. Но опять же, все из жизни познается. Никаких парадигм нет. Вот как есть, так и должно быть. Как один афонский монах говорил: «Вот у меня стоит на столе миска с бобами, я говорю: хочу бобов».

Фото: Инара Никишина

Фото: Инара Никишина

– А вам не хотелось зарабатывать больше, иметь что-то лучшее, ценное?

– Одно время я думал, что чем быстрее я буду делать иконы, тем больше сделаю, больше заработаю. И вот я чего-то себя накручивал, чего-то неспокойно было. Но сколько бы я ни делал, все равно это было недостижимо. И вот однажды, когда я заканчивал икону и покрывал заднюю стенку и торцы акриловой краской для консервации, я поймал своеобразное ощущение. Вроде бы, какая разница, что там, на задней стенке — она в киот вставляется, и никто ее никогда не увидит. Вот я крашу и ощущаю такое блаженство от того, что я делаю свою работу тщательно, не спеша, «как надо». Не знаю, что за ощущение было у меня. Я почувствовал, как кисть потихоньку закрашивает поверхность. Как поверхность становится приятной на ощупь. Если когда-нибудь, через пару сотен лет, распакуют этот киот, достанут, там будет покрашенная поверхность… Это несказанное ощущение! На старых иконах это очень заметно. Икона находится на каком-то ярусе иконостаса, ее никто никогда не увидит, только какие-то очертания. Так она вся написана! Видно, что человек делал это для Бога, для Вечности, чтобы эта вещь жила. А что еще надо? Самое главное, становишься каким-то, не то что недоступным для этой переменчивости, а приходишь к настоящему существованию. И чувствуешь его.

– Есть у вас ученики и потребность научить, передать опыт?

– Нет. Да и не знаю, я опять же, как дерево, которое не засохло. Я не чувствую себя состоявшимся. Начиная каждую икону, я боюсь. Как будто первый раз это делаю, хотя 20 лет уже прошло. Поэтому не то, что кого-то учить, я сам не знаю, сам делаю все наощупь. Научить этой ощупи… не знаю. Единственное, чем я могу поделиться — опытом ученичества, опытом пути, искания. Научить учиться — вот задача. Это мало востребовано. Этим бы я мог заняться, но это никому не надо. Надо, чтобы сразу зарабатывать деньги. А так, чтобы следовать — «Кому это надо?»

Суд бессовестных людей Далее в рубрике Суд бессовестных людейПрокурор потребовал условное наказание для Евгении Васильевой

Комментарии

27 апреля 2015, 10:42
Особо загнанные иконописцы рассказывали, что, когда пишешь икону, практически на физическом уровне ощущаешь присутствие вокруг темных и светлых сил, которые борются между собой.
27 апреля 2015, 11:07
Художник-философ - это интересно. Пообщалась бы с ним лично, думаю, многому научилась бы. Жизненному.
Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Читайте только самое важное!
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях и читайте наиболее актуальные материалы
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»