Анатолий Мариенгоф: «В те дни человек оказался крепче лошади»
Анатолий Мариенгоф. Фото: dailyculture.ru

Анатолий Мариенгоф. Фото: dailyculture.ru

Один из основателей имажинизма, близкий друг Сергея Есенина, поэт и прозаик, оставивший необычайно точную летопись своего времени.

2015-й год объявлен в России Годом литературы. «Русская планета» начинает новый проект — интервью со знаменитыми российскими писателями, творившими в разные времена. Ответами на вопросы будут цитаты из их произведений, писем и дневников. В этом богатейшем наследии можно найти ответы на те вопросы, которые волнуют и, может быть, даже мучают нас сегодня. Потому что каждый выдающийся писатель — наш современник. И потому что, как писал Николай Алексеевич Некрасов, «в любых обстоятельствах, во что бы то ни стало, но литература не должна ни на шаг отступать от своей главной цели — возвысить общество до идеала — идеала добра, света и истины». Все, у кого мы будем брать интервью, являются примерами такого служения обществу.

Анатолий Борисович Мариенгоф побеседовал с нами первых десятилетий советской эпохи, о голоде, литературе и воспитании детей.

— Анатолий Борисович, нынешние люди любят жаловаться: то погода за окном не та, то цены растут. Наверное, вам, видевшему все тяготы советской жизни 1920–1930-х, это должно казаться смешным. Ведь современный обыватель не знает, например, что такое настоящий голод.

—В те дни человек оказался крепче лошади. Лошади падали на улицах, дохли и усеивали своими мертвыми тушами мостовые. Человек находил силу донести себя до конюшни, и, если ничего не оставалось больше, как протянуть ноги, он делал это за каменной стеной и под железной крышей.

Очередь за обедом у врачебно-питательного пункта во время голода в России

Очередь за обедом у врачебно-питательного пункта во время голода в России. Фото: РИА Новости

— И ведь, как ни парадоксально, ни голод, ни война, ни даже репрессии не мешали людям верить в лучшее.

— Когда поставили к стенке старика Мейерхольда, он, как мне передавали, воскликнул: «Да здравствует революция!» Это мой век.

— Интересное, наверное, время было?

— Только в моем веке красные штаны, привязанные к шесту, являлись сигналом к буре в зале бывшего Благородного собрания. Только в моем веке расписывались стены монастыря дерзкими богохульными стихами. Только в моем веке тыкали пальцем в почтенного профессора Юрия Айхенвальда и говорили: «Этот Коган!» Только в моем веке знаменитый поэт танцевал чечетку в кабинете главного бухгалтера, чтобы получить деньги! Только в моем веке террорист мог застрелить человека за то, что он вытер портьерой свои полуботинки. Только в моем веке председатель Совета народных комиссаров и вождь мировой революции накачивал примус, чтобы подогреть суп. Интересный был век! Молодой, горячий, буйный и философский.

— А есть что-то, что роднит ваше и наше время?

— Когда-то в Художественный театр пришел Рыков. Он тогда являлся председателем Совета народных комиссаров. Разделся, как было заведено, в комнатке позади правительственной ложи. Просмотрев без скуки скучный спектакль, предсовнаркома похлопал, сколько положено, в ладоши, поблагодарил исполнителей и стал одеваться. Глядь, а галош-то и нет. Сперли галоши. В уборных, плотно прикрыв двери, хохотали актеры. Администраторы растерянно бегали туда и сюда. А Станиславский, сжав ладонями свою голову земного бога, переживал комическое происшествие как великую трагедию. Он повторял и повторял: «Какой позор! Какой позор! В Художественном театре у председателя почти всей России галоши украли!» Очень похоже на анекдот. Но это непридуманная правда.

— Отличная история! Да, знакомо. Мне еще кажется, что ваше время было более быстрым — решения принимались скорее, бюрократии было меньше.

— Получив через восемь месяцев корректуру своей книги, Зощенко сказал: «У нас все делают так медленно, как будто мы живем триста лет».

— Значит, и это вневременное. Наверное, люди не меняются. Иногда мне кажется, что один и тот же человек не может в течение жизни серьезно поменяться: все эти «духовные перерождения» — не более чем литература.

— Лев Толстой в 1850 году (запись в дневнике) ставил перед собой три цели, чтобы «поправить свои дела»: «Первое. Попасть в круг игроков и при деньгах играть. Второе. Попасть в высокий свет и при известных условиях жениться. Третье. Найти место, выгодное для службы».
 

— Ничего себе! Не знал этого. Но, наверное, на то он и великий писатель, чтобы суметь победить собственную природу. Чем, кстати, по-вашему, писатель отличается от всех других людей?

— Писатель больше, чем неписатель, думает о жизни. Это, в сущности, и есть его основное дело — думать «вообще», думать о жизни. Занимаются этим или с пером в руке, или за пишущей машинкой, или лежа на тахте, заложив руки под голову. Суть не в том — где и как... Это второстепенная деталь! Главное же и необходимейшее, как сказано, думать о жизни. Этим писатель и отличается от инженеров, врачей, рабочих, крестьян, футболистов, артистов, художников и всех прочих. Их главное дело в другом. О жизни они могут думать только в свободное время, которого у людей пока не слишком много. А если думать «вообще» не хочется, и не надо. Беды большой нет. От этого, скажем, футболист не будет хуже бить по воротам.

— По-вашему, «думать» и «писать» — это одно и то же? Но ведь не все мысли можно изложить на бумаге. Иначе не было бы попыток возродить цензуру.

— Чистейшего Чехова цензура запрещала «по цинизму и сальности». Она всегда идиотка, эта цензура. Если она будет существовать и при коммунизме (а это не исключено), так идиоткой и останется. Умнеют-то машины, а не люди. Вот три века тому назад, к примеру, Мильтон не только понимал, но и требовал, чтобы книга рождалась так же свободно, как человек, чтобы на ней стояло лишь имя автора и издателя и чтобы она, как человек, сама за себя отвечала. Ан нет! И через триста лет какому-нибудь невежде и подлецу у нас платят деньги, чтобы он, шлепнув блямбу, изволил надписать «разрешено к печати».

— Да уж, чиновников от литературы хватает во все времена. Вы видели время, когда литература и вовсе стала служанкой политики.

— Не выношу полуинтеллигентов. Или — или. Куда лучше ремесленник, мужик, рабочий. А искусством управляют и о нем пишут сплошь полуинтеллигенты. Беда!

— Критика сейчас, увы, делается теми же полуинтеллигентами.

— Шаляпин называл критику хавроньей. Очень точно. Была, есть и, очевидно, будет ею. И что поразительно — не стареет, не меняется. Во всяком случае наша, российская. Бессмертная хавронья.

— Чего, по вашему мнению, не хватает самой русской литературе?

— Князь Вяземский заметил: «На русской сцене мало смеются и мало смешат. Мы почти можем сказать, что русской комедии не до смеха». Точно. Мне даже в моих маленьких комедиях не до смеха. Все караю, караю. А вместе с тем совершенно согласен с тем же Вяземским, что литература ни в коем случае не должна быть «учреждением, параллельным уголовной палате».

— Чем наше время вас удивляет или восхищает? Вот мода на бороду, например, вернулась в очередной раз.

— У мужчин, как правило, после цирюльника физиономии делаются глупее процентов на семьдесят пять.

— Еще детей современная молодежь стала заводить чаще, чем еще десять лет назад. Времени на их воспитание, правда, по-прежнему, не хватает.

— У молодых супругов частенько жизнь идет по трагической песенке: «Дунька дома — Ваньки нет, Ванька дома — Дуньки нет».

— Почему трагической? Потому, что нет времени следить за детьми? Извините, что затрагиваю эту тему: вы ведь писали, что, если бы больше занимались жизнью своего сына, можно было бы избежать его трагического ухода из жизни.

— Среди его рукописей я обнаружил новеллу, страшную новеллу о том, что он сделал. С философией этого, с психологическим анализом, с мучительно-точным описанием — как это делают. Боже мой, почему я не прочел эти страшные страницы прежде? Вовремя? Уберечь можно. Можно! Ему же и семнадцати еще не исполнилось… Отцы, матери, умоляю вас: читайте дневники ваших детей, письма к ним, записочки, прислушивайтесь к их телефонным разговорам, входите в комнату без стука, ройтесь в ящиках, шкатулочках, сундучках. Умоляю: не будьте жалкими, трусливыми «интеллигентами»! Не бойтесь презрительной фразы вашего сына или дочери: «Ты что — шпионишь за мной?» Это шпионство святое. И еще: никогда не забывайте, что дети очень скрытны, закрыты. Закрыты хитро, тонко, умело, упрямо. И особенно — для родителей. Даже если они дружат с ними.

— Да, семейная жизнь несет с собой не только радость. И дети, и женщины порою огорчают.

— Философы предпочитали быть холостяками: Кант, Спиноза, Декарт, Лейбниц. Не завидую им. Но жену надо с умом выбирать. Это потрудней, чем написать «Критику чистого разума».

— А как вы, кстати, думаете, детей должны женщины воспитывать или оба родителя примерно наравне, как в наше время? Сейчас большинство женщин, кажется, не горит этим желанием, и отцам приходится многое брать на себя.

— Мы жалуемся, удивляемся, негодуем на плохих матерей. Природа! Проклятая природа! Ведь и куры-наседки, куры-матери не одинаковые. Одна хорошо ухаживает за выводком, а другая, как злая мачеха: топчет своих цыплят, плохо укрывает их, поедает их корм, а иногда даже свирепо убивает. Словом, хорошо выращивают потомство не более 50% кур. Среди женщин примерно тот же процент.

 — Что для вас любовь к Родине?

— Шел я как-то по Берлину с Никритиной (жена Мариенгофа. — РП) и со своими приятельницами, молодыми актрисами Камерного театра — Александровой и Батаевой. Город холодный, вымуштрованный, без улыбки. Это я говорю не о людях, а о домах, о фонарях, о плевательницах. И вдруг позади себя слышу сочные, густые, матерные слова. Самый что ни на есть первейший отбор. «Нюшка!.. Лиза!.. Алочка!.. Вы слышали?.. Слышали?..» — кинулся я к своим дамам. Кинулся, задыхаясь, трепеща. И глаза мои, по их уверениям, сияли восторгом. Вот как я любил свою родину.

— Меня всегда поражало: Москва в фильмах 1930-х такая солнечная, безоблачная, как будто климат был другой. Вот сила искусства как формы пропаганды!

— К старости почти перестаешь чувствовать весну, лето, осень, зиму. Только: тепло, холодно, мокро, ветрено.

— Если бы вы снова стали молодым, какой бы зрелый опыт оказался для вас полезнее всего?

— С самого раннего детства и до глубокой старости мы больше всего любим, когда день быстро проходит. И обычно стараемся для этого делать все, что можем. А когда не удается, вздыхаем: «Боже, как медленно тянется время!» Но ведь быстро пробегающие дни — это быстро пробегающая жизнь. А она и так не слишком длинна. К сожалению, мы начинаем ощутительно понимать это только на пороге, перед дверью, настежь открытой для ухода.

Использованные произведения: «Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги», «Циники», «Роман без вранья», «Это вам, потомки!»

Материал подготовил Илья Носырев

Как защитить русское православие Далее в рубрике Как защитить русское православиеПомимо государственного контроля над сектами необходимо прописать статус традиционных конфессий

Комментарии

30 сентября 2015, 13:05
С последним абзацем согласен на все 110 процентов.
30 сентября 2015, 17:31
интересное было время, все эти Северянины, Малевичи и прочие Малежики навели шороху в русской культуры, до сих пор дым стоит
Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Читайте самое важное в вашей ленте
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях и читайте наиболее актуальные материалы
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»